Переломный возраст

Глава 1. 4 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика

Утро, окутанное редким для этих мест сентябрьским туманом, медленно разворачивало город солнцу, словно нехотя сдавая свои позиции. Над Волгой клубились облака, окрашенные в розовато-серые тона зари, и Астрахань, пробуждаясь, шумела неуверенно — будто сама не могла решить, остаётся ли она губернским центром рухнувшей полгода назад империи или уже становится одним из важнейших и крупнейших городов новой республики.

Двор мужской классической гимназии оглашался гомоном, смехом и возгласами — мальчики возвращались после лета, привозя с собой запахи дач под Ахтубинском, казанских улиц, а для немногих счастливчиков и петербургских проспектов. Некоторые вытянулись за каникулы до взрослого состояния, у других пробивался первый пушок над губой, третьи обрели новую мужскую уже уверенность в голосе. Мир вокруг изменялся, и они, сами того не осознавая, уже впитывали это изменение кожей.

Само здание гимназии, возведённое ещё при Александре Освободителе, стояло непоколебимо — строгое, с колоннами, облупившейся штукатуркой и тем непередаваемым запахом, что складывался из мела, старых книг и чего-то неуловимого, но до боли родного и знакомого каждому школяру этой эпохи. На фронтоне по-прежнему красовался двуглавый орёл, но ходили слухи, что его вот-вот снимут — «нечего нам, мол, царей вспоминать».

Аркадий Алексеевич Полупанов замер у ворот, щурясь на солнце. Высокий, широкоплечий для своего подросткового возраста, с копной непокорных русых волос и прямым взглядом светло-серых глаз, он казался старше, чем был. Его гимназический мундир сидел аккуратно, пуговицы блестели, воротник был безупречно накрахмален. Лишь стоптанные ботинки с аккуратной латкой выдавали, что род Полупановых, хоть и числился дворянским, давно уже не знал роскоши.

Он глубоко вдохнул воздух, окинул взглядом двор, наполненный гамом и надеждами, и вдруг услышал за спиной:

— Аркаша! Наконец-то!

Обернувшись, он увидел бегущего к нему Мишу Валейского — круглолицего, живого, с вечно перекошенным картузом. За ним неспешно шел ещё один гимназист — темноволосый, в пенсне, с книгой под мышкой. Это был Давид Блох, сын местного аптекаря, известный своей неожиданной страстью к Ленину, тем самым пенсне с простыми стеклами, которое он носил уже полгода в подражание взрослым и привычкой спорить со всеми подряд.

— Где ты пропадал? — запыхавшись, выпалил Саша. — Даже не писал! Мы уж думали, ты в Петрограде с ума сошёл или в революцию записался!

Аркадий усмехнулся. Действительно, лето он провёл в Петрограде — у двоюродного дяди, бывшего члена городской Астраханской думы, поддавшемуся наконец соблазну столичной жизни с молодой и красивой женой. Он видел демонстрации, слышал речи Керенского, стоял в толпе на Марсовом поле, когда хоронили жертв Июльских дней. Всё это — дым, гул толпы, лязг шагов по булыжнику, глаза людей, жаждущих правды — не выходило у него из головы.

— Потом расскажу, — ответил он серьёзно. — Многое изменилось. Всё изменилось. Вы читали, что творится с Временным правительством? Солдаты больше не слушаются офицеров. А в Петрограде уже всерьёз говорят, что власть скоро перейдёт к Советам. И знаешь что?.. Я думаю, так и должно быть.

Миша и Давид переглянулись. Миша пожал плечами:

— Я, честно говоря, уже ничего не понимаю. Отец говорит — бардак, а дядя Иван орет, что это «начало великого освобождения». Только мама по ночам плачет.

Давид усмехнулся и ответил неожиданно жёстко:

— Вся Россия сейчас плачет. Но роды всегда идут через кровь.

Аркадий посмотрел на здание гимназии — на окна своего класса, на учителей, проходящих мимо, — и вместе с друзьями направился на занятия.

В классе стояла духота, несмотря на высокие потолки и арочные окна. Воздух был насыщен запахами пыли, чернил и ушедшего лета. Из-за жары форточки распахнули настежь, и с улицы доносились звон трамвая и крики мальчишек, гоняющих мяч.

У кафедры, опираясь на трость, стоял Павел Иванович Субботин — преподаватель истории с двадцатилетним стажем, человек с седой бородкой, узким лицом и манерами старой школы. Он учил строго, ценил порядок и крепко держался за имперское прошлое. На доске мелом было выведено:

«Причины Смутного времени. XVII век. Параллели с современностью?»

— Господа, — начал Субботин, обводя класс проницательным взглядом, — история не повторяется, но, как говорил один француз, она рифмуется. В Смутное время боярство погрязло в борьбе за власть, народ страдал, иностранцы лезли со всех сторон… Не напоминает ли вам это нынешние дни?

Шёпот пробежал по рядам. На задней парте Аркадий медленно поднял руку.

— Слушаю вас, господин Полупанов, — кивнул Субботин, не скрывая лёгкого скепсиса.

Аркадий встал. Его мундир был застёгнут на все пуговицы, волосы аккуратно уложены, но в глазах горел огонь, который не могла сгладить никакая расчёска.

— Простите, Павел Иванович, но мне кажется, вы слишком строго судите настоящее. Тогда, в Смутное время, за народ, за крестьянство никто не вступался. Никому дела не было по податного сословия, а оно составляло не менее девяноста пяти процентов населения Московского царства. А сейчас — появляются партии, Советы, люди начинают бороться за справедливость. Разве это похоже на Смутное время?

В классе повисла тишина. Субботин слегка приподнял бровь: