Переломный возраст

Глава 2. Тот же день. Там же.

— Ты слышал? — начал Миша, отпивая чай. — Керенский на прошлой неделе подписал указ. Россия теперь — республика. Без царя, без императора. Просто... Российская республика.

Аркадий поднял брови.

— Да, слышал. Как будто от перемены названия что-то изменится. Назовите её хоть «Свободной демократической федерацией» — толку-то? Пока те же генералы по кабинетам сидят, пока дворяне, банкиры и миллионеры власть делят, а в деревнях у крестьян хлеб изымают, это всё — слова.

Давид пожал плечами.

— Ну, может, всё же это шаг вперёд? Раньше ведь и такого не было. Республикой Россию никто всерьёз не называл. Теперь хоть официально признали, что монархии нет.

Аркадий с раздражением отодвинул блюдце.

— Признали? Так поздно, как будто боялись. С февраля считай полгода прйти успело. Вот Ленин говорит — не будет настоящей республики без народной власти. А Керенский... он не революционер. Он — актер, временный дирижёр разваливающегося оркестра. Буржуазный мечтатель, который боится и богатеев, и царских выкормышей, и народа.

Миша посмотрел на друга настороженно:

— Аркаш, ты поосторожнее. За такие речи и с гимназией можно попрощаться, да и в полицию загреметь запросто. Не забывай, тебя уже сегодня к директору вызывали.

— Я молчу там, где надо. Но вам-то могу сказать, — Аркадий откинулся на спинку стула. — Он говорит: республика... А сам что делает? Закрывает рабочие газеты, арестовывает большевиков, посылает войска против демонстраций и рабочих. Какая же это республика, если по сути — военная диктатура?

— Он боится анархии, — задумчиво сказал Давид. — Боится, что всё посыплется.

— Так пусть отдаст власть тем, кто знает, чего хочет! Для кого анархия не страшный жупел, а верный помощник! — горячо сказал Аркадий. — Народ не за то боролся, чтобы Керенский теперь с генералами по Зимнему дворцу ходил, да с жандармами ещё. Совсем немного — и он сам станет царём, только с другой табличкой.

Миша помолчал, покручивая чайную ложку в стакане.

— Ты думаешь, большевики возьмут власть?

— Они хотя бы не боятся слов «рабочий», «крестьянин» и «мир», — жёстко ответил Аркадий. — А Керенский боится всего, кроме зеркала.

Давид усмехнулся.

— А зеркало-то что?

— Да потому что только перед ним он выглядит настоящим главой государства. А на деле — только образ. Слишком поздно всё. Слишком осторожно. А революции не любят осторожности.

В булочной повисла тишина. На улице заскрипела пролетка, мимо пробежали мальчишки с газетами. Один прокричал: «Новая республика! Временное правительство обещает выборы!»

— Выборы... — тихо сказал Аркадий, вставая. — Посмотрим, как он их проведет. Только бы не было поздно.

Он надел фуражку, выпил последний глоток чая, и, не дождавшись остальных, направился к выходу.

Миша и Давид переглянулись.

— Он всё больше горячится, — сказал Давид.

— А может, просто повзрослел в Петрограде вперед нас? — задумчиво ответил Миша.

Когда Аркадий распахнул дверь булочной и шагнул на крыльцо, немного остывший летний воздух приятно ударил в лицо. День клонился к вечеру, улица оживлённо шумела: мимо проехал извозчик с пустой пролеткой, лаяли дворовые собаки, торговки на углу уже сворачивали свои корзины с яблоками и пирогами.

Он не прошёл и пяти метров, как за спиной раздались торопливые шаги и голос Миши:

— Эй, подожди! Куда рванул, как пулей?

— Мы ж только начали говорить, — добавил Давид, догоняя и хлопая Аркадия по плечу. — Как-то нехорошо сбегать так, оставив нас с чаем.

— Простите, — буркнул Аркадий, чуть виновато. — Просто… бесит всё. Я не могу спокойно сидеть, когда страну превращают в посмешище.

— Да мы понимаем, — примирительно сказал Миша. — И всё-таки идём домой вместе. Нам ведь в одну сторону.

Они пошли по улице, свернув с Московской на Татарскую. Вечернее солнце ложилось косыми бликами на кирпичные фасады домов, дорога блестела от недавнего дождя. Проезжая часть бултыхалась под колёсами телег, изредка мимо проносились серые автомобили с брезентовыми крышами — скорее всего, армейские. Видимо какую-то очередную часть прислали сюда на доукомплектование.

— Слушай, Аркадий, — начал Миша, поравнявшись, — а, правда, что в Петрограде до недавнего времени солдат и матросов не пускали в центр города?

— Правда, — кивнул Аркадий. — Ещё зимой на центральных проспектах стояли патрули, и если ты в солдатской шинели, то будь добр — на Васильевский иди, а не на Невский. Говорили, мол, дисциплину подрывают своим видом… Толком даже в трактир зайти не давали.

— А сейчас?

— Сейчас вроде уже пускают. После февральской — всё изменилось. Несколько солдат — это уже не повод для тревоги, а часть жизни. Но всё равно, знаешь… смотрят косо. Купцы, барышни. Они-то не революции хотели, они просто царя не любили.

Давид усмехнулся:

— Получается, одних прогнали, а другие остались.