Переломный возраст

Глава 4. 6 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика.

На следующий день, после уроков, когда звук беготни детей и тяжелых шагов воспитателей в гимназических коридорах уже стих, и пронзительные медные звонки умолкли до следующего учебного дня, Аркадий, Миша и Давид, вместо привычного маршрута к булочной, свернули в другую сторону — и некоторое время спустя вышли к узкому, выщербленному переулочку, ведущему к старым корпусам паровозоремонтного депо. Переулок был неровным, усыпанным мелким щебнем, с обветшалыми деревянными домами по сторонам. Возле одного из дворов скучала лошадь, запряжённая в старую телегу, а чуть дальше за углом слышался глухой лязг — кто-то работал молотком по железу.

— Ты уверен, что сегодня они здесь? — спросил Аркадий, оглядываясь. — Вдруг нас прогонят?

— Надеюсь, что еще никуда не переехали — отозвался Давид, шагавший впереди с уверенным видом. — На прошлой неделе брат говорил, что Совет пока устроился тут, на втором этаже. Скоро, может, уже переедут. У них вообще угла постоянного нет.

— Почему? — спросил Миша. — Им же вроде обещали какое-то здание?

— Обещали, да не дали, — усмехнулся Давид. — Губернский комитет отнекивается, мол, нет подходящего помещения. А сами всё держат у себя, лишь бы люди не собирались по делам. Боятся они.

Генерал Ляхов, исполняющий обязанности главы Временного губернского исполнительного комитета, был фигурой властной, строгой и, по-своему, достойной жалости и уважения. В прошлом — герой русско-японской и балканской войн, человек старой армейской закалки, он всю свою жизнь посвятил службе империи, дисциплине и чёткой иерархии. Его кабинет в бывшем здании губернского присутствия походил больше на офицерский штаб, чем на орган гражданского управления: карта Астраханской губернии на стене, аккуратные папки с докладами, в углу стоял личный офицерский сундучок. Так описывали его рабочее место газетчики. Впрочем, о председателе временного комитета они и не могли написать ничего крамольного.

После Февральской революции, Ляхов, как и многие другие высшие офицеры, сначала принял перемены с неохотой, но всё же подчинился новому порядку. Он понимал, что монархия падёт — и уже пала, — а хаос, охвативший армию и тыл, нужно было как-то сдерживать. Когда эсеры предложили ему возглавить губернский комитет, он согласился, рассчитывая на то, что при новом режиме можно будет сохранить прежний порядок — пусть и под другим флагом.

Но с каждым днём ему становилось всё труднее сохранять контроль над Астраханским краем. Он с раздражением смотрел на разрастающиеся Советы, на рабочих, что смело приходили в органы власти, на солдат, отказывавшихся отдавать честь офицерам, и на газеты, что время от времени все же позволяли себе критиковать иные действия администрации. В его глазах Советы представляли собой не органы народной воли, а рассадники разложения и хаоса, безответственности и анархии.

— Дисциплина — это всё, — часто повторял он на совещаниях. — Без дисциплины мы потеряем не только армию, но и саму Россию.

Ляхов пытался держать власть в своих руках железной хваткой. Он контролировал гарнизон, жандармерию, командовал казаками, через верных ему атаманов, и потому, в глазах официального Петрограда, всё ещё считался "верховной властью" в Астрахани. Но в реальности каждый день становился борьбой за влияние.

Совет рабочих и солдатских депутатов набирал силу. Он выпускал свои распоряжения, собирал продуктовые комиссии, формировал отряды для контроля за складами. Всё больше учреждений начинали действовать по указаниям Совета, а не комитета Ляхова. Некоторые чиновники старались "дружить" сразу со всеми сторонами, отправляя копии всех бумаг и в Совет, и в Комитет.

Последние месяцы в городе возникло настоящее двоевластие. Телеграф, продовольственные склады, транспорт — всё оказалось под угрозой паралича: каждая сторона имела своих людей там и там, свои печати, свои списки. И каждая считала, что именно она — единственная законная власть.

Ляхов всё больше замыкался в себе. Его речи последние недели становились все жёстче. Он всё чаще упоминал "необходимость наведения порядка" и "временные строгие меры в интересах безопасности". Для Совета это звучало, как угроза. Между строк читался призрак диктатуры, которую он, быть может, и не хотел изначально, но к которой всё больше склонялся, как к последнему средству против усиления влияния Совета.

Ну а с другой стороны - Совет, этот беспокойный, шумный, разномастный орган, набирающий силу. В него входили рабочие судоремонтных заводов, матросы из речных портов Края, студенты, некоторые младшие офицеры, даже солдаты пехотных частей. Совет активно работал, опираясь на рабочие коллективы и информацию, что поступала не из высоких кабинетов, а приходила от станка или непосредственно с полей. Еженедельно Совет публиковал свои приказы и резолюции, собирал собрания, заслушивал доклады. Иногда эти приказы противоречили распоряжениям самого Ляхова — и тогда вновь разгоралась нешуточная борьба за умы тех, кому эти распоряжения надо было исполнять. Каждое учреждение, каждая канцелярия, каждая больница или склад теперь могли сами решать, кого слушать — председателя Временного губернского комитета и Временное правительство или Астраханский Совет.

Особенно раздражал Ляхова тот факт, что, будучи выдвинут на должность эсерами, он внезапно оказался кое с кем из них по другую сторону баррикад. Любезные в марте эсеры, в июне распались на группки и некоторые ушли работать в Советы. Его собственные товарищи, ещё вчера преклонявшиеся перед его успешным военным прошлым и талантом администратора, теперь называли его "бюрократом" и "охранителем". Он не мог простить Совету этой дерзости. В его глазах они были не борцы за народ, а необразованные крикуны, разрушавшие порядок.