Переломный возраст

Глава 5.  15 сентября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика

Пятничный день выдался тёплым и пыльным, солнце висело низко, окрашивая улицы Астрахани в медно-золотые тона. Аркадий Полупанов шёл по узкой улочке в районе Старого базара, где в старом двухэтажном доме с облупленной штукатуркой располагалась типография Куприна — место, хорошо известное в определённых кругах.

Снаружи типография ничем не отличалась от десятков других лавок: на табличке у входа значилось — «Типография А.И. Куприна. Печать афиш, объявлений, этикеток». В витрине пылились образцы рекламных листовок: позолоченные афиши цирковых представлений, объявления о продаже мануфактуры и чайных купажей. Всё выглядело вполне пристойно, даже скучно. Однако Аркадия предупредили что за этой фасадной добропорядочностью скрывалась и другая сторона дела.

Он постучал три раза в заднюю деревянную дверь, как ему и проинструктировал помощник Белова. За дверью раздался скрип пола, щелчок замка — и показался Куприн. Невысокий, сухощавый человек с острым носом и в неизменном фартуке, весь в чернилах. Он кивнул Аркадию и впустил его внутрь, заперев дверь на засов.

— Принёс, как договаривались? — негромко спросил он, сразу направляясь к верстаку.

— Да, вот текст. Одобрено Советом, — Аркадий протянул свёрнутый вдвое лист с аккуратно переписанным от руки обращением о формировании добровольных продотрядов.

Куприн быстро пробежался глазами по строкам, хмыкнул и кивнул.

— Годится. Завтра ближе к вечеру высохнет уже, а текст могу набить прямо сейчас. Оставайся пока – сверишь чтобы все точно было. Только тихо, понял? У меня тут заказ от склада на 300 визиток сейчас придут забирать, не нужно чтобы тебя тут видели, хотя ты с виду прямо добропорядочный гимназист – хоть прямо в почетный караул выставляй. – усмехнулся Куприн саркастически.

Аркадий улыбнулся.

Временный губернский комитет категорически запрещал печатать любые обращения Совета в официальных газетах — особенно если там упоминались продовольственные вопросы, обвинения в адрес властей или призывы к организации рабочих. Газеты подчинялись фактическому генерал-губернатору. А такие обращения, как сегодняшнее, проходили только вот так — из-под полы, через полулегальную типографию.

Несколько раз за эти дни Аркадий задумывался, как много людей в городе вообще знает, кто реально принимает решения. Вот в гимназии до сих пор обсуждали законы «временного правительства», а на улицах уже всё чаще мелькали листовки с печатью Совета. Власть дробилась на глазах.

— Эх, — задумчиво сказал Аркадий, наблюдая, как Куприн готовит шрифты, — так вот и приходится ходить в обход. Советы - настоящая власть, а слово своё сказать не может.

— Настоящая власть не будет скрываться и печатать листовки из под полы, — усмехнулся Куприн. — Пока не стали еще властью, но это временно… А пока лучше шепотом. Иначе сам знаешь – никому лишние не нужны…

Он не договорил. Но Аркадий и так понимал: за подобные вещи можно было схлопотать не только допрос, но и серьёзные неприятности. Особенно сейчас, когда каждый, кто печатает или распространяет "неодобренную" бумагу, автоматически попадает в поле зрения жандармов, а законы работают уже совсем не так как работали в Империи. Вроде бы либералы вокруг, но жестокость иных либералов далеко перекрывала любые репрессии старого режима.

Но несмотря на это, он чувствовал в себе странную, живую радость. Он был нужен. Он наконец-то делает что-то важное. Аркадий стоял у печатного станка, наблюдая, как Куприн ловко раскладывает шрифт на панели, и мысленно возвращался к вчерашнему разговору с Александром Беловым.

Тогда, в кабинете в Совете, новая жизнь словно распахнулась перед ним. Белов, выслушав горячую речь Аркадия о Петрограде. С интересом выспрашивал подробности событий у особняка Кшесинской. Выслушал о желании помогать, некоторое время молчал. Потом посмотрел прямо в глаза — и сдержанно улыбнулся.

— Ты говоришь правильно, Аркаша. И говоришь искренне. Сейчас каждый, кто приходит сюда, говорит, что хочет быть полезным. Но нам сейчас не только слова важны. Иногда у нас и времени на разговоры нет. А работа есть и ее нужно делать прямо сейчас. Думаешь, справишься?

Аркадий кивнул без тени колебаний.

— Справимся. Нас трое. Мы хотим помочь.

Марина, вернувшаяся в кабинет с ребятами, улыбнулась и, скрестив руки на груди, добавила:

— Он и правда не отстанет. Я думаю, стоит дать шанс.

И Саша согласился. Давид и Миша были допущены вместе с Аркадием. Им вручили временные пропуска — скромные, вырезанные вручную картонки с печатью Совета и фамилией, вписанной чернильным пером. Для начала, им предстояло выполнять не самые сложные поручения и помогать в небольших, но важных делах: доставлять документы, переносить сведения с одного конца города на другой, следить за поступлением и обрабатывать информацию из уездов.

А сам Александр Белов в Совете отвечал за, пожалуй, самый сложный участок работы — продовольствие. Он не был типичным чиновником: очень молодой, худой, энергичный, с напряжённой линией подбородка и упрямыми глазами, он носился по городу, как по горящему кораблю, постоянно решая задачи на грани срыва. Ещё в июле он понимал, что если не наладить поставки еды, то зимой город, привыкший к сытой вольготной жизни, может посетить призрак голода.

Астрахань хоть и стояла на рыбе, но одной рыбой кормить десятки тысяч человек было невозможно. Нужны были зерно, мука, картофель, соль, масло — всё это поступало из глубинки, от крестьян. А крестьяне больше не доверяли городам и чиновникам. Их обманывали годами: угрожали, пороли, забирали хлеб, обещая деньги и товары, а потом исчезали. Белов считал, что к ним надо идти иначе — с уважением и открытым лицом.