Переломный возраст

Глава 6. 5 октября 1917 года, г. Астрахань, Российская республика.

За окном вечер медленно уступал место ночи, которая споро опускалась на Астрахань. В окнах домов уже давно горели тусклые огоньки, улицы опустели, тени уже пропали, оставшись лишь робко танцевать вокруг редких фонарей.

Аркадий стоял у зеркала в своей комнате, укладывая аккуратную стопку свежих листовок в потайной, самолично пришитый. внутренний карман легкого пальто. Он придирчиво покрутился, пытаясь рассмотреть листовки сквозь материал и удовлетворенно отметил, что наука тетки-портнихи пошла ему на пользу. Сделано все было очень грамотно и со стороны ничего похожего на пачку листовок видно не было.

Сегодня он будет расклеивать листовки сам. Несколько дней подряд проходивший под впечатлением от заседания Совета, горячие разговоров о хлебе и власти, слов Марины и самого Белова — всё это звучало в голове гулким эхом. Он хотел более активного участия. Более трудных задач. Поэтому он и предложил в последний раз не просто доставить листовки из типографии, но и расклеить их по городу самостоятельно.

В этот момент в комнату заглянула бабушка.

— Ты куда собрался, Аркадий? Уже поздно, — голос её был усталый, но внимательный. Она знала своего внука. Слишком многое она уже заметила: изучаемые по вечерам новые книги, разговоры вполголоса с друзьями у порога, свет допоздна, небольшое пятно от типографской краски на рукаве гимназического пиджака. Она не спрашивала раньше, но сейчас больше не могла молчать.

Аркадий повернулся к ней. Он чуть растерялся, но промолчать не смог:

— Мне надо. Это важно.

— Важно?.. — бабушка вошла в комнату и прикрыла за собой дверь. — Ты опять собираешься по этим... по их делам? Что вы там печатаете? Листовки? Прокламации? Я что, совсем ничего не вижу?

— Ба...

— Аркаша, ты ведь понимаешь, чем всё это может кончиться? Ты ребёнок ещё, ты даже не окончил гимназию! — голос её дрожал. — Ты втянулся в эти игры, а там… полиция, аресты, стрельба! Это не шутки!

Аркадий сжал кулаки.

— Это не игры. Там картежники собрались. Люди страдают. Люди борются за своё. Я был в Совете, я видел. Я слышал, как они решают, кому отправить хлеб, как спасают деревню от голода. И это в нашем южном сытом крае. А представляешь, что сейчас творится на севере?

— И ты думаешь, что ты, мальчишка, можешь чем-то помочь? — в её голосе звучало отчаяние.

— Я уже помогаю. Я несу листовки, чтобы люди знали, что происходит, чтобы они не верили лжи из официальных газет.

Бабушка медленно опустилась на стул.

— Аркадий... ты ведь дворянин. Как бы ты ни старался — у тебя кровь, имя, всё... Ты не можешь быть частью этого. Они всё равно не примут тебя по-настоящему. Тебе не место в революции.

Он замолчал на мгновение. Потом, глядя ей прямо в глаза, сказал сдержанно, но твёрдо:

— Какой я к чёрту дворянин? Папа умер десять лет назад. Я его даже почти не помню. А вырастили меня вы и дядя — вы, купцы. Ни ты ни мать не дворяне. Где мне быть ещё, если не с народом? Кто вспомнит, что я дворянин? Только в книге собрания моя фамилия и осталась.

— Но фамилию свою ты никуда не денешь, Аркаша, — сказала бабушка, тихо, но с болью. — Люди, может, и забудут... А Бог не забудет.

Наступила долгая пауза. Она смотрела на внука — и вдруг поняла, что он уже не ребёнок. Он стоял перед ней — плечистый, высокий, упрямый, с пылающим взглядом. И спорить с ним, уже кажется, было бесполезно.

Бабушка встала, подошла к двери и тихо сказала:

— Только, прошу... будь осторожен.

Аркадий кивнул. И вышел в ночной город.

Ночь в Астрахани была тёмной, туманной. С Волги тянуло сыростью. Уличные фонари, как всегда, горели хорошо если через один, в окнах домов — едва заметный свет, лишь изредка слышался лай собак и редкие шаги прохожих. Аркадий шёл вдоль домов по одной из боковых улиц в Бакалдах, держась ближе к стенам и пряча лицо в воротник своего короткого пальто.

Он остановился у чугунной ограды старого купеческого двора и прислушался. Шаги — неторопливые, почти неслышные — послышались за спиной. Это был Мишка, как и договорились.

— Ну что, добрался? — шепнул Аркадий, кивнув ему навстречу.

— Добрался, — хмыкнул тот, — а вот Давид не смог. Говорит, мать чуть в обморок не грохнулась, когда он заговорил о ночной вылазке. Не отпустили, а убегать он не решился.

— Понимаю... — вздохнул Аркадий. — Главное, что ты пришёл. У нас с тобой хватит рук на дело.

Ребята быстро отошли в темный, лишенный внешнего освещения, переулок за старым домом. Тут было темно и безлюдно. Аркадий вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный свёрток — бумажная карта города, слегка припачканная чернилами. Два десятка чётких чернильных точек ярко выделялись на бледной цветной бумаге — все эти места он накануне обговорил с Беловым. Точки стояли у трамвайной остановки на Никольской, у базара, у казённой лавки на Успенской улице и ещё у пары перекрёстков на Косе

— Ты клей-то принёс? — шёпотом спросил Аркадий.

— Конечно, — Мишка вытащил из зашнурованного мешочка баночку и щетинистую кисточку. — Только он мерзко пахнет, прямо как в сапожной мастерской.

— Главное, чтобы держался, — усмехнулся Аркадий и достал из потайного кармана листовки. — Держи половину. Вот это наш маршрут, пойдём вместе. Клей-то у нас один.

Он достал из кармана небольшой немецкий электрический фонарик с крошечной тусклой лампочкой. Предмет его личной гордости и зависти многих мальчишек из гимназии. Батареи в нём были уже старые, купленные в самом начале войны, но они еще работали. Правда вот новые комплекты было уже не достать — в лавках иногда пропадали даже спички, а уж элементы питания и в лучшие годы привозили в Астрахань в основном на заказ Братья Гантвиг.

— Ну, с Богом, — тихо сказал он.

Фонарик щелкнул в темноте, осветив тусклым узким лучом карту. Ребята сверили направление и, пошли к первой точке — стене кирпичного дома на перекрёстке. Тут по утрам проходили служащие заводских контор, мастера и купеческие работники. И именно здесь листовка с призывом прийти на собрание Совета и не верить приказам Временного комитета могла сыграть свою роль.