Переписать судьбу

Глава 1. День, когда мир исчез

Кафе «Уют» пахло корицей, жжёным сахаром и предательством.

Мария поняла это не сразу — сначала просто застыла у стойки, сжимая в руке бумажный стаканчик, и смотрела в ту сторону, где за столиком у окна сидел её Антон.

Её Антон, который вчера шептал, что она — «самая лучшая», и целовал её в плечо, пока она заказывала билеты в Сочи.

Теперь он целовал Катю.

Бывшую одногруппницу, ту самую, которая на первом курсе всегда брала у неё конспекты, а потом перестала здороваться.

Катя сидела на его коленях, запрокинув голову, и он водил носом по её шее, как пёс, дорвавшийся до лакомства.

Её собственный мир не рухнул — он просто выцвел.

Звуки стали ватными, цвета поплыли в серый, а в груди разлилась такая ледяная пустота, что Мария почти удивилась — почему она не рассыпается на осколки?

Но вслед за холодом пришло другое.

Жар.

Тот самый, первобытный, от которого сохнут во рту и немеют пальцы.

Она не думала.

Она просто взяла свой американо — ещё горячий, обжигающий даже через стенку стакана — и двинулась к их столику. Шла сквозь гул голосов, сквозь запах выпечки, и каждый шаг отдавался в висках глухим боем барабана. Её лицо, отражавшееся в полированной стойке, казалось чужим — слишком спокойным, почти мёртвым.

Антон заметил её только когда над ним нависла тень.

Он поднял голову, и его глаза на секунду округлились, но не от стыда — от лёгкого раздражения, мол, ну вот, припёрлась не вовремя.

И это раздражение стало последней каплей.

Мария поднесла стакан к его макушке и, не торопясь, как в замедленной съёмке, перевернула его.

Кофе тёк тёмными струями по его идеально уложенным волосам, стекал на воротник белоснежной рубашки, на пиджак.

Антон подскочил, как ошпаренный, начал стряхивать с себя коричневые капли, и тишина в кафе стала такой плотной, что было слышно, как жужжит муха у витрины.

— Ты охренела?! — заорал он, размазывая рукавом по лицу кофейную жижу. — Это же ARMANI! Ты понимаешь, сколько это стоит?! Чёрт!

И в этот миг Марина не разозлилась.

Наоборот — её накрыло странное, почти эйфорическое облегчение.

Она смотрела на его искажённое лицо, на его трясущиеся руки, на то, как он судорожно трогает ткань пиджака, и услышала внутри чей-то голос — свой, но взрослый, уставший:

«Я любила этого. Я плакала из-за него. Я покупала ему подарки за свои кровные, пока он тратил её деньги на этот пиджак. Господи, какая же я была дура. Какая же дура».

Она усмехнулась.

Не зло, а почти весело — как человек, который только что снял с глаз мутную повязку и впервые увидел мир ясно.

Громко, чеканя каждое слово, она произнесла:

— Никогда не попадайся мне на глаза. Иначе это будет не кофе, а кипяток!

И развернулась.

Шаг, другой — она чувствовала, как на неё смотрят все посетители, официанты, даже бариста за стойкой. Спина была прямой, плечи расправлены, но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью.

Она шла к выходу, и каждый шаг давался с трудом — колени подкашивались, но она не позволяла себе упасть.

На крыльце её поджидала мокрая ступенька.

Туфля-лодочка на тонком каблуке скользнула, и Мария едва удержалась, взмахнув руками, точно чайка, пытающаяся взлететь с волны.

Сердце подскочило к горлу — мгновенный ужас, что сейчас она рухнет в грязь прямо перед этим сбродом.

Но она устояла.

Одернула юбку, подняла подбородок и пошла дальше, будто так и задумала — эффектный выход с акробатическим трюком.

Через квартал она остановилась, чтобы перевести дух, и достала телефон.

Экран засветился новостью:

«Сенсация! Археологи нашли дневник герцогини XIX века, в котором описана любовь, изменившая историю».

Мария скользнула глазами по заголовку, хмыкнула — и в ту же секунду её лоб с глухим, неприятно звонким стуком встретился с железным столбом освещения

— ДА БЛИН! — взвыла она, потирая шишку. В глазах защипало, но не от боли — от злости на себя, на весь этот день, на вселенную, которая решила сегодня устроить из неё грушу для битья.

Она потопала дальше, осторожно переставляя ноги, чтобы не навернуться в очередной раз.

Дошла до подъезда, поднялась на лифте, открыла дверь своей квартиры. И в тот момент, когда она перешагнула порог, лямка сумки зацепилась за ручку снаружи. Её резко дёрнуло назад, она ударилась плечом о косяк и, чертыхаясь, вырвала сумку, чуть не порвав ремень.

Дверь захлопнулась.

Марина осталась одна в тёмной прихожей, где пахло пылью и остывшим воздухом. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

На выдохе она прошептала, обращаясь к трещине на потолке:

— Так, Марина. Спокойствие. Только спокойствие, — пробормотала она, — Господи, ну за что мне это? Мало того, что этот козёл мне изменил, так теперь меня преследуют все столбы и ступеньки этого города. Я просто шла домой. Просто шла домой!

Она скинула туфли, прошла на кухню, налила воды, но пить не стала — просто смотрела на пузырьки в стакане.

Потом поплелась в ванную. Включила душ — пар заполнил кафельную клетку, и она, не раздеваясь, встала под горячую воду. Струи били по плечам, смывая с неё остатки дня.

Она стояла, прижавшись лбом к мокрой плитке, и думала вслух, сама с собой, потому что больше не с кем было:

— Вчера я хотела сделать ему сюрприз. Два билета. Я даже конвертик купила, красивый, с золотым тиснением. И что? Увидела их в кафе. Даже не спрятались, козлы. Сидели, обнимались, как будто я слепая. Что самое смешное? Когда я смотрела на них, я не чувствовала ревности. Я чувствовала… гадливость. Как будто нашла в любимом супе таракана. И всё, аппетит пропал навсегда.

Она выключила воду, вытерлась, замотала полотенце на мокрые волосы и вышла к зеркалу.