Переполох в академии Андлиг, или (не)твоя ведьма, охотник!

Глава 2

Я, пожав плечами, взяла карандаш. Наша староста, Марина, сидевшая на первой парте, показала быстрый жест руками, будто стряхивая капли воды. На нашем тайном языке это означало: «Подписывайте именем своего соседа по парте».

С нашей школой определённо было что-то не так. С учителями. Но класс был дружный, так как в небольшой школе выбора сверстников всё равно особо не было. И мы придумали свой язык жестов, который выручал, когда нужно было договориться о чём-либо прямо перед учителями так, чтобы они ничего не поняли. Например, задумчивое почёсывание старостой головы означало, что Маринка ни фига не поняла в заданиях контрольной и просит передать ей шпору.

Ладно, в нашем тайном языке было всего два сигнала. На большее фантазии не хватило.

Не только Рома писал неведомое чудище с натуры. Я, сглотнув, рассматривала странное зубастое пятно, застывшее под самым потолком.

Хорошо, что сижу рядом с будущим психиатром. Толкнула Каринку локтем, поинтересовалась у неё:

— Ты когда свой диплом врача получишь? Я самая первая на приём приду. Можешь записывать.

Подруга отвлеклась от рисунка, что-то серьёзно посчитала на пальцах.

— Ещё три месяца в школе чалиться… Потом пять-шесть лет в меде. Потом ординатура… Короче, что ты делаешь третьего октября через восемь лет? Пометку в календарике сделай, чтобы не опаздывать… Жанна, ты совсем уже, что ли? Точно мой пациент. Пока сходи с ума молча, сделай одолжение. Я на тебе, чокнутой, ещё диссертацию защищать буду. До этого времени не спались, что уже с ума сошла.

Понял-принял. Главное, не угодить в психушечку ещё лет восемь, раз подруга просит. Продержусь, интересно?

Чтобы немного разморозиться от ужаса, начала срисовывать страшное пятно под потолком. Глазки у него, конечно, красивые. С ресничками длинными, как наращенными. Да и вообще, скорее всего не глюк, а качественная страшилка. Ромка, наверное, и подвесил, чтобы насладиться визгом психолога. Она, когда пугается, и неприличные слова сказать может. Проверено неоднократно за эти полгода.

К тому времени, как я дорисовала последнюю капельку слизи, падавшую прямо на макушку психологу, да так и застывшую на полпути, пятно с глазами растворилось. Какой-то химический фокус? То-то Рома вчера на химии задержался. Реактивы прикарманивал?

А я быстро черканула на листочке имя Карины, и отдала листочек вперёд. Надеюсь, департаменту понравится моё творчество. Карина, в свою очередь, накорябала на своём листочке «Жанна», сделав первую букву похожей на паука с кровавыми глазками. Дамы из департамента образования точно будут в восторге от моей креативности. Но это не точно.

Физика была последним уроком. И от него осталось всего несколько минут. Помятый после недолгого сна в подсобке Юрий Ильич, наш учитель, успел написать пару формул на доске, как прозвенел звонок. И мы уже приготовились бежать домой — кто обедать, кто просто посидеть в телефоне, пока родители не пришли с работы и не загрузили работой по дому, как снова в класс вплыла директор. Мы едва не сшибли её с ног, не заметив.

— Курочкин, лошадь ты бешеная, — прошипела Валентина Петровна, подхватывая будущего рантье, толкнувшего её, — куда несёшься, звонок для учителя! Сел на место!

Мы и присели. Кто где был, прямо на парты. Физик, махнув рукой, ушёл досыпать в подсобку. Директор вытолкнула вперёд психолога.

— Кто нарисовал гремлеподобного анепода? — пропищала та севшим от волнения голосом, — и подписал неразборчиво, как Курочкин лапой. Кстати, Курочкин, твоя работа?! Вроде первая буква «К».

Рисунок был ткнут под нос Курочкину. Тот, приглядевшись, от него отрёкся.

— Моё чудище было намного симпатичнее, намного красивее оригинала. Это пятно какое-то с ресницами. У девчонок спрашивайте, они такое убожище могли сделать.

Ну, допустим, Бедная Лиза в ужасе трясла сейчас моим рисунком. Но признаваться в этом было откровенно страшновато. Вдруг она напишет такую характеристику, что с ней и правда только в колонию примут вместо института? Карина, скосив на меня глаза, только хмыкнула.

— Ну, моё это, — признала она, — и что? Мало того, что обозвали неприлично мою фантазию, так Курочкина за рисунок чуть не придушили. Это тоже для отчёта в департамент?

Директор с психологом двинулись на Каринку, внимательно её разглядывая.

— Фантазия у девочки… хорошая, — вдруг ласково сказала директор, — Елизавета Юрьевна… Поговорите с талантливой ученицей у себя в кабинете.

На тему? Мне стало не по себе. В конце концов, это был мой рисунок. Всего лишь. И чего в него так нервно вцепились? Психолог увидела, что автор психически болен и хочет оградить всех от него? У меня от нашей Елизаветы Юрьевны иногда мурашки бегают, от её ласковой улыбки в сочетании с внимательным холодным взглядом. Если подумать, то пятно с глазами где-то её напоминало.

— Это мой рисунок, — громко сказала я, вставая рядом с Кариной, — написано же «Жанна».

— С первого класса этих одарённых учат подписывать работы фамилиями, они упорно и коряво имена свои лепят, — проворчала директор, сканируя меня сверху вниз, — забирайте.

— А потом мне ещё этого… эту… эту… и эту, — торопливо отчиталась Елизавета Юрьевна, передавая несколько рисунков директору. Повернулась ко мне, чтобы отвести в свой кабинет.