Перерождение Феникса

Пролог

Кэтлин Моррисон

Чтобы возродиться, нужно споткнуться, упасть и сгореть.

Как рассказывали родители, я родилась в Мехико — городе контрастов: шумном, живом, переполненном энергией. Там в воздухе смешиваются ароматы уличной еды, пыли, гремит музыка и гудки машин. Старые колониальные здания соседствуют с современными небоскрёбами, атмосфера тёплая, пульсирующая, с налётом хаоса и скрытым очарованием. Всё будто на грани: традиции и протеста, нищеты и роскоши.

После моего рождения отец, Карлос Моррисон, и мать, Камила Моррисон, переехали в просторный, глянцевый город, который будто живёт на съёмочной площадке, — в Лос-Анджелес.

Но этот город, помеченный тьмой, рассыпал блестящую пыль по уязвимым местам. Это чувствовалось в каждом переулке без фонарей, среди компаний, где парни курили, выкрикивали грубости, позволяли себе ровно столько, сколько позволял статус. Где новости были подкупны, а слухи и факты не совпадали с вердиктом полиции.

Я ощущала это как сквозь дождевик. Что-то скользкое задевало меня, обволакивало, призывало, но я не захлёбывалась, не пачкалась. От этого не было страха. Я ходила с поднятой головой, с гордой улыбкой исследовала новые места, игнорируя взгляды незнакомцев. Наверное, этот «щит» был от мамы — вера, возможности, выбор, комичные разговоры и горячий шоколад с чуррос. И особенно от отца — прогулки, перекусы, бег в парках и уроки самообороны. Мы дурачились, говорили обо всём, были неразлучны.

Мама, Камила, — весёлая, дружелюбная, как пончик с какао, но при этом принципиальная, вольная и жгучая. Она может станцевать даже тогда, когда гаснут фонари вдоль переулков, но если не поддержать её огонь, если сдуть её энтузиазм, — она уйдёт, устроит забастовку.

С ней можно было обсудить всё: от вкуса напитков до прав женщин и цвета подушек. Но если мнения не совпадали, то разгоралась буря. Мы расходились по комнатам и ждали момента, чтобы извиниться: тихо, аккуратно. В эти моменты мама убиралась по дому, нервничая, а папа пробирался ко мне и смешил. С ним мы не ссорились. Если бы я стояла на верхушке дерева и он сказал бы прыгнуть, я бы прыгнула, не раздумывая.

Но родители тоже оступаются, тоже делают выбор, тоже идут в будущее.

Я сидела на кровати, плела маленькие косички на мокрые волосы. Хотела посмотреть, какие получатся: кудряшки, локоны, волны? Меня отвлёк волнительный голос мамы, потом — заботливый отца. Я завязала косичку, спрыгнула с кровати, надела тапочки-дракончики и пошла на кухню.

Я не помню, с какого момента мозг отключился, но помню, как меня посадили на стул, погладили по голове и спине. В ушах звучали отрывки:

— Мы разводимся.

— Так бывает. Люди остывают, перестают чувствовать и идут дальше.

— Но мы всегда будем тебя любить, mi vida. Это ничего не меняет.

Это было грубо, резко. Внутри открылась дыра, разрасталась пустота. Я думала, если посмотрю на грудь, то увижу, как пульсирует сердце, как хрустят кости, как можно просунуть руку сквозь себя. Это душило. Это была петля.

Самое страшное — это было чувство потери, ненужности, отвержения. Я впервые поняла, насколько зависима от желания быть окружённой родными. После этой новости казалось, что отец и мать больше не родные друг для друга.
Я была залюбленной, но не избалованной. Даже с пожаром внутри я кивнула, сглотнула комок, похожий на проволоку, и ушла в свою комнату.

Сердце колотилось, как проклятое. Всё плыло перед глазами. Я нащупала одеяло, забралась под него, свернулась в позу эмбриона и задрожала. Нет, не плакала. Слёз не было. Что-то их подавляло. Уважение к родителям? Жалость к себе? Шок? Я зажмурилась и уснула от истощения.

Мне было шестнадцать. Я впервые споткнулась, не ощутив защиты.

Майкл Джонс

Выбраться из системы — не сложно. Сложно создать свою и выстоять в ней.

Я родился и вырос в городе, который часто казался мне двойственным. Лос-Анджелес. Это чувство лежало во мне, как мокрая тряпка на полу, и со временем плесневело. Я не замечал этого. Точнее, не мог — меня лепили, учили, вживляли невидимый чип. Я знал: мы — система. Мы — структура. Мы — правила. Мы, блядь, — искусственные помощники.

Мой отец, Мартин Джонс, — глава ФБР. Он воспитывал меня строго: как будущего сотрудника, как продолжателя рода, как образцового сына. Школа, академия и так по кругу. Каждый день я проводил на тренировках: стрельба, ближний бой, защита от ножа, симуляции штурмов, киберслежка, маскировка.

Я становился оружием.

Но я был не тем, кого видела во мне мама — Клара Джонс. Заботливая, добрая, с пирогами и рукоделием. Обояшка. Она всегда видела во мне ребёнка, даже тогда, когда отец с гордостью объявил, что я пробил все мишени с точностью профессионального стрелка. Её смех мог бы оживить даже чёрствую булку. Она целовала меня в лоб, возвращала в детство, которое отнимала Академия.

Расписание было жёстким, выматывающим. Оно не оставляло времени на фильмы и комиксы Marvel — то, что держало меня на плаву, не позволяло разрушить частички наивности. Возможно, таким образом я ассоциировал себя с персонажами, стремился стать одним из героев — это и была мотивация продолжать верить в Академию.

Всё было не так.

Блядь, далеко не так.

Из меня формировали безжалостного солдата. Забирали выбор, частицу того, кем я родился. У меня не было права на ошибку. Это копилось — пассивная агрессия, сложности в понимании себя, внутренние протесты и, в итоге, недоверие к системе.

Кодекс, установки, принципы. Они пропитывали каждую каплю моей крови. Я мог пересказать их даже во сне:

— В ФБР ты либо часть щита, либо болт, который выпадет первым.

— Честь. Не врать. Ни в рапортах, ни на допросах, ни в деле.

— Команда — превыше всего. Сдал напарника — крест на карьере. Ты позор системы.

— Конфиденциальность. Никаких разговоров снаружи. Даже с семьёй. Молчишь, как труп.