Перерождение злодейки

Пролог

Ночь впилась в королевство черными когтями. Луна тонула в болотных испарениях, превращая серебряный свет в мутное, молочное марево. Тишину нарушал лишь хруст мха под босыми ступнями да редкий вскрик ночной птицы, сорвавшийся с ветки многовекового дерев.

На балконе, увитом плющом, стоял он.

Ветер играл с его черными, спутанными после боя волосами. Оперевшись на перила, но слегка согнул широкую спину, изрезанную сетью старых и свежих шрамов. Каждая отметина на его коже была историей…историей в которой он одерживал победу. При каждом вдохе тугие мышцы перекатывались под кожей, словно змеи под тонкой простыней.

Он стоял, не чувствуя холода. В его пальцах, длинных и сильных, дрожал маленький овальный портрет. Серебряная рамка нагрелась от его жара.

Девушка на портрете улыбалась. Наивно. Невинно.

Мужчина провел большим пальцем по стеклу, очерчивая изгиб ее губ, затем — линию шеи, туда, где билась артерия, запечатленная лишь краской.

— Моя маленькая сладкая мышка...

Его голос не был громким. Он прошелестел в ночи, как лезвие по шелку. Хищный, низкий, обволакивающий. Он не говорил — он пел эти слова, растягивая гласные, пробуя их на вкус языком.

Он поднес портрет ближе к лицу. Глаза его — темно-карие, почти черные в этой беззвездной ночи — скользили по изображению так, как мужчина раздевает женщину взглядом в полутьме спальни. Медленно. Вкушая каждый миллиметр.

— Как же ты выросла. — Он наклонил голову, и уголок его рта дернулся в полуусмешке — жесткой, не терпящей возражений. — Интересно... какая ты на вкус.

С губ сорвался длинный, медленный язык. Кончик прошелся по нижней губе, затем — по верхней, смакуя, предвкушая. Как зверь, который уже слышит запах крови, но пока только дразнит себя фантомным ароматом.

Его зрачок. Черная дыра в центре карих глаз — дрогнула, и вдруг сжалась. Вертикально. Острой, кошачьей щелью, разорвав человеческую суть. На секунду. На один удар сердца. Достаточно, чтобы в воздухе повеяло первобытным ужасом и обещанием безудержной, животной ночи.

Затем зрачок расширился снова — и вновь стал почти человеческим. Почти. Но в глубине, там, где не видно обычному глазу, остался золотистый отблеск хищника, выслеживающего жертву.

Он зажал портрет в кулаке и прижал к своей груди — туда, где под шрамами глухо стучало сердце. Горячая кожа коснулась холодного стекла.

Улыбка расползлась по его лицу — обещающая боль, смешанную с таким наслаждением, от которого плачут и молят еще.

Он отошел от перил, развернулся, и ночь проглотила его фигуру — голый торс, шрамы, хищный блеск глаз.

Луна нырнула в облака.

Королевство спало.