Перерожденная Злодейка

1 глава

Я плачу.

Сижу, поджав ноги, на старом сером диване, который мама купила еще до моего рождения, и плачу так, как не плакала с похорон бабушки. Слезы текут по щекам и я даже не пытаюсь их вытереть. Зачем? В квартире нет никого. Только я, ноутбук на коленях и финальная серия «Лунных хризантем», которую я ждала четыре месяца.

На экране — площадь перед королевским дворцом. Серое утро, такое серое, что кажется — небо тоже плачет. Толпа стоит молча. И посреди этой толпы, на деревянном эшафоте, в простом белом чхима-чогори¹ стоит она. ен Хварин. Самая красивая злодейка, которую я когда-либо видела в дорамах.

Ее волосы распущены — у приговоренных к смерти всегда так, там уже не до причесок, вероятно. Никаких шпилек, никаких украшений еще. Только бледное лицо и эти глаза. Огромные и сухие. Она не плачет. Она вообще никогда не плачет за все шестнадцать серий — ни когда узнает, что отец ее предал, ни когда принц И Хван отворачивается от нее, ни сейчас, когда палач уже поднимает меч.

И принц стоит в первом ряду. Не отворачивается. Смотрит ей в глаза до последней секунды, потому что она просила. В ее последнем письме к нему…

— Дура, — шепчу я ей через экран. — Дура, дура, дура.

Она моргает. Один раз. Медленно, как будто прощается.

Меч опускается.

Экран затемняется. Появляются титры — белые иероглифы на черном фоне. Тихая музыка — комунго², одинокая, как ветер в горах. Я ставлю ноутбук на подушку и встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник, сразу же закрываю его. Возвращаюсь к ноутбуку. Сажусь.

Промотаю-ка назад. Еще раз.

И еще.

И еще…

К двум часам ночи я пересматриваю сцену казни в восьмой раз. У меня уже не получается плакать — слезы кончились. Осталась только тупая ноющая боль где-то в районе грудины и ощущение, что меня обманули.

— Так нельзя, — говорю я вслух пустой комнате. — Это нечестно. Она же не была злодейкой по-настоящему. Она просто… просто…

Не нахожу слов. Просто что? Просто хотела, чтобы ее любили? Просто слушалась отца, потому что больше ей слушаться было некого? Просто была слабохарактерной девушкой в не то время, в не той семье?

Я закрываю ноутбук. На запястье у меня тонкая нитка с подвеской — маленький серебряный норигэ³, который я купила в Сеуле два года назад, когда ездила туда на стажировку. Кручу его пальцами. Кручу, кручу.

Мне двадцать три года. У меня есть диплом переводчика-кореиста. И есть работа фрилансером — субтитры для дорам, иногда литературный перевод, иногда — устный. Хорошие родители в другом городе, две подруги, которым я уже неделю не отвечаю в чате, кот соседки, которого я иногда кормлю. У меня самая обычная жизнь, конечно, сильно далека от дорамных….

И да, я плачу из-за вымышленной девушки, которой никогда не существовало.

— Чхве Суен, — говорю я в темноту. — Я тебя ненавижу.

И сама смеюсь, потому что — ну глупо же. Я ненавижу и в то же время обожаю Суен. Она прекрасная. Она добрая, и сильная, и заслуживает счастья с принцем И Хваном. Это правильный, канонический финал хорошей дорамы.

Просто мне жалко Хварин. Так жалко, что у меня в груди жжет.

Я выключаю свет, иду в спальню, ложусь, не раздеваясь, прямо в свитере. Подтягиваю одеяло до подбородка. В окно льется желтовато-оранжевый свет от уличного фонаря.

— Если бы я могла, — шепчу я в подушку, — я бы тебя спасла. Я бы тебе помогла, Хварин. Честное слово…

Это последнее, что я помню.

***

Первое, что я понимаю, когда открываю глаза: я лежу неправильно.

Подо мной — что-то слишком плоское и слишком твердое. Не диван, не моя кровать. Что-то вроде мата на полу. Подушка под головой набита чем-то странно шуршащим, как будто сухой травой.

Второе: пахнет не так.

В моей квартире пахнет кофе, моими духами, пахучками из магазинчика пряностей. А здесь пахнет деревом. Старым деревом, дымом от очага и чем-то сладковатым — кажется, благовонием. Это не палочки из «Икеи». У этих запах тяжелый и насыщенный, как в храме.

Третье: на мне слишком много одежды.

Я открываю глаза.

Надо мной — деревянный потолок. Не побеленный и хорошо оштукатуренный — голые балки, словно потемневшие от времени, с тонкой резьбой по краям. Где я?

Где. Я.

Сажусь рывком. Голова кружится.

Комната.

Большая, длинная комната с раздвижными дверями из плотной бумаги ханджи⁴. На полу — циновки. У стены — низкий лаковый столик с зеркалом и шкатулками. В углу — расписная ширма с журавлями. Окна забраны узорной решеткой. Через них льется бледный розоватый свет — сейчас раннее утро.

Я смотрю на свои руки.

Это не мои руки.

У меня пальцы длинные, но не настолько. У меня ногти короткие, обкусанные, потому что я нервничаю, когда перевожу сложные тексты. А эти — длинные, миндалевидные, без покрытия, но они даже блестят немного. На указательном пальце правой руки серебряное кольцо с резьбой в виде цветка. На запястье есть браслет.

— Нет, — говорю я. — Нет-нет-нет-нет.

Голос — не мой. Выше. Звонче. Чище.

Я вскакиваю с йо⁵ и иду к зеркалу. Точнее, бегу. Спотыкаюсь о подол длинной шелковой одежды, в которую я почему-то одета. Падаю на колени перед лаковым столиком. Поднимаю медное зеркало.

И смотрю.

Из зеркала на меня смотрит Ён Хварин.

Та самая. Огромные тёмные глаза. Изящный нос. Бледная кожа, как фарфор. Волосы — чёрные, длинные, заплетённые в косу на ночь. Маленький рот с естественными розовенькими губами. Она. Это она.

Я роняю зеркало. Оно глухо стукается о циновку.

— Это сон, — шепчу я. Голос Хварин дрожит. — Это сон. Это сон. Это сон.

Я закрываю глаза, считаю до десяти, открываю. Зеркало всё ещё на полу. Руки всё ещё чужие. Я все еще в корейском доме эпохи Чосон.

Меня сейчас стошнит.

Я зажимаю рот ладонью и пытаюсь дышать. В нос лезет запах благовоний и шёлка. Я никогда раньше не понимала фразу «шёлк пахнет». А он пахнет. Слабо и немного сладко.