Переводчик. Путь дракона

Глава 3

Великий шаман умел многое, а еще большее умение ему приписывала молва. Болтали даже, что он поднимался в небесный чертог и, как с равными, беседовал с четырьмя богами. Он мог призывать и изгонять демонов; повелевать духами; знал, как вернуть ушедшего в мир предков смертного; превращал людей в зверей и наоборот. Он предугадывал будущее и все знал о прошлом. Он жил так долго, что никто точно не знал, сколько ему лет. Все уже забыли, как его зовут и звали просто «ханкуль», что у хэкку значит: отец.

Перед Усинакой стоял высокий старик с худым безжизненным лицом. Давно облысевшую голову колдуна венчала корона из священного железа – тусклая полоска металла со сквозной резьбой. С нее на глаза спускались черные лоскуты материи – защита от духов. Длинный до пола балахон из пятнистой оленьей шкуры украшали медные бляхи с тайными рунами и маски божеств. Разноцветными лентами к одежде были привязаны десятки, деревянных, костяных и каменных фигурок; с шеи свисали гирлянды медвежьих и волчьих клыков и когтей. На правой руке белели костяные браслеты с именами четырех Небесных Царей.

– Входи, – сказал ханкуль, нерешительно остановившемуся в дверях князю.

Сомнения Усинаки объяснялись поверьем, что колдун видит людей насквозь, будто открытую книгу читает их мысли и чувства. А мысли у князя были неподходящие, он искренне не желал предстоящего разговора и участия в том, что ему предложит старик. Деваться, однако ж, было некуда – в роду хэкку, жрец исконно первее князя.

Морщась от тяжелого аромата пряных трав, улим разглядывал аскетичное убранство жилища Великого шамана. Старый дунган был сложен из дикого камня. Крыша подпиралась четырьмя огромными, бревнами, почерневшими от времени и дыма. Окон тут не было, лишь отверстие дымохода в центре крыши, но и в него свет почти не проникал из-за второго яруса.

В центре огромного помещения – дом огня, очаг – яма, выложенная камнем, полная горящих углей. За очагом, напротив входа, трон шамана – огромный выкорчеванный пень, воткнутый в землю стволовой частью и раскорячившийся чудовищными корнями во все стороны кроме одной, где и было вырезано седалище. Дальше у задней стены лежал, грубо отесанный плоский камень, заляпанный кровью – дом духов, алтарь – коснуться его кому-нибудь кроме хозяина, страшное преступление. Несколько полок над алтарем были плотно заставлены масками духов, и амулетами в виде фигурок людей, животных и богов. Некоторые сработаны весьма искусно, а другие, грубо вырезанные чурки. Кроме очага, других источников света не имелось, в помещении царил полумрак, в котором смутно виднелся большой стол заваленный не разбери-чем; покрытый шкурами топчан, служивший ханкулю постелью, да кривые полки вдоль стен, со столпившимися на них глиняными горшками и туесками с зельями, и травами. Пол в дунгане был земляным лишь дорожка к очагу выложена медными и серебряными блюдами с резьбой и чеканкой. Над самым входом торчали огромные рога, кто их носил при жизни, Усинака не знал.

– Зачем звал, колдун? – спросил он внезапно осипшим голосом.

Шаман не успел ответить, как вдруг, откуда-то из тени возникла фигура с головы до пола, закутанная в черный плащ. Странное создание: человек с длинным птичьим носом. Его макушку венчала квадратная шапочка, выдающая принадлежность к горным колдунам, а в руках он держал посох, унизанный кольцами. Существо склонило голову, а полы его плаща хлопнули за спиной, оказавшись огромными крыльями.

– Мир тебе, о, храбрый Усинака! – голос его соответствовал внешности, был хриплый и каркающий.

– Это наш друг Содзо-бо, – представил его ханкуль, – царь ангу с Курамских гор.

С каких пор демоны стали нашими друзьями? – хотелось спросить Усинаке, но он не спросил – дерзить колдунам себе дороже, даже если ты верховный улим.

– Ты спрашивал, зачем я тебя позвал? – ханкуль, кряхтя, уселся на свой трон, и повозился, устраиваясь поудобней. Другим сесть он не предложил, да и некуда было, – вот зачем…

И он рассказал.

Несмотря на будничный тон сказанного, смысл его щелкнул словно кнут. Чего-то похожего Усинака и ожидал в самых мрачных предчувствиях. Несмотря на жар от очага, его сердце словно сжала ледяная рука.

– Но это же война всех со всеми. Ты хочешь войны, старик?

Быть может, вопрос прозвучал излишне резко, но шаман не обратил на это внимания, раскуривая длинную трубку, украшенную перьями

– Я давно уже не имею собственных желаний, – назидательно молвил он, наконец. – Я лишь уши, слышащие волю богов и голос, сообщающий ее вам. И было сказано: огненные сарканы не должны покинуть мест своего заточения во внутреннем кольце Хром-Минеса, ибо, вырвавшись на свободу, они снова захотят стать владыками Эрейны.

– Ты, конечно, лучше разбираешься в желаниях богов, но… зачем нам одновременно сориться ещё и с мунгирами? Им не нужны наши горы, а нам их долины. Чего нам делить?

– Сами горы, может и не нужны, – прокаркал царь ангу, – но, нужно вот это, – он протянул руку когтистой ладонью вверх и Усинака узрел в ней кусок тусклого белого металла. – Они называют это, тиллит, что значит металл, хранящий магию. Они не умеют призывать духов, и всю магию берут из мест силы, а переносить ее можно лишь при помощи этого металла.

– Так давайте отдадим этот металл, раз он им так нужен, нам он все равно без надобности! Это лучше, чем лить реки крови! Мунгиры сильны и многочисленны, в войне погибнут тысячи. Белый народ их восполнит, а у нас на место погибших некому будет встать.

– Выслушай меня до конца, князь – терпеливо произнес шаман. – Понимаю, ты заботишься о жизнях нашего народа, и моя печаль о том же. Но напрасно ты думаешь, что у нас есть выбор. Мы с мунгирами, словно день и ночь – не можем жить вместе. Цветной народ всегда исчезает с приходом белого, как утренний туман с рассветом. Но, даже если и захотим, сдаться и уйти мы не сможем. Мунгиры странствуют далеко от могил своих отцов, и делают это без всякой скорби, а их вера записана в толстых говорящих книгах, которые они всюду таскают с собой, чтобы не забыть. Для нас же прах предков является святыней, места упокоения окружены уважением, а наша вера является наследием предков, видением шаманов, хранится в сердце народа и накрепко связана с нашей землей. Без нее мы ничто!