Переводчик. Путь дракона

Глава 6

Проснувшись, я сперва не мог понять в чем дело. Кто это подпирает меня сзади, такой теплый и мягкий? Чье дыхание ворошит мне волосы на затылке. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло – это ж Тиша! Заползла в мою постель… нет, это, пожалуй, громко сказано… в мою лежку, прижалась всем тельцем и задрыхла. А в следующую секунду я обнаружил свою ладонь на её бедре, ласково сжимающую упругую ягодицу. Что удивительно, Тиша никак не реагировала, на «эротический массаж», сопела в две дырки, как ни в чем не бывало. Я отдернул руку, как от горячего утюга и только это движение её разбудило.

– Холодно было… – сонно пробормотала она и повернувшись на другой бок, опять отключилась.

Теперь ко мне прижималась её маленькая попка, а спиной я ощущал острые лопатки. Одно другого не лучше, женщины у меня не было уже больше месяца и самопроизвольно восставшая плоть, грозила порвать штаны.

Но смех, смехом, а делать-то, что-то надо, а то чиканешься тут, прислушиваясь к спокойному Тишиному дыханию, под похотливые мысли. Могу ведь и не сдержаться. Вот же, говнище, как бы себя отвлечь? Эх, водки бы выпить! И подумать о чем-нибудь прекрасном… Впрочем, о прекрасном можно думать и без водки. Я решил вышибить клин клином и стал думать о Сашке. Но не как о любовнице, а как о сестре, как о человеке пусть и женском, друге и товарище по играх и учебе, с которым я провел все детство. Я ведь её снова чувствовал, пусть она была где-то далеко, но по крайней мере, в одном со мной мире, а это значит, что я её обязательно найду, рано или поздно. А раз так, то, как можно думать о сексе с кем-то еще? Тем более, что никакое женское существо с Сашкой в плотской любви и не сравнится, в чем я успел убедиться за время нашей разлуки. Под эти благостные мысли, я расслабился, заключил Тишу в нежно-братские объятия и, согреваемый её теплом, уснул сном младенца.

* * *

– Ну, ты и дрыхнуть! – сказала девушка, убирая руку, которой трясла меня за плечо.

Протерев кулаками глаза, я помотал головой, отгоняя сонную одурь. Мне вспомнились мои ночные сомнения, сразу стало холодно, и вдобавок неудержимо захотелось по нужде. Я вскочил на ноги и запрыгал на одном месте, колотя себя руками по бокам, чтоб хоть чуть-чуть согреться, а заодно и стряхнуть налипшую солому.

– Давно встала? – спросил, удивленно глазеющую на меня Тишу, и, не дожидаясь ответа, устремился мимо неё к выходу. Та, секунду промедлив, бросилась следом.

Посреди двора, горел небольшой костерок, на нем уже булькал котелок с каким-то варевом.

– Костер развела? Молодца! – похвалил я на ходу. – Хозяйственная мамзель!

Тиша семенила за мной, как хвостик.

– Да я уже всю деревню обежала! – гордо сообщила она. – Харчей кое-каких собрала!

– Харчи – это замечательно! – одобрил я. – Со вчерашнего утра жрать хочу! Ты это… – повернулся я, к по пятам следующей за мной девчонке, – мне тут надо… в общем…

– Чо? – искренне заинтересовалась Тиша.

– Отлить… чо.

– А я-то думала… – скорчила она презрительную гримаску, – куда он так понесся? Писай, не стесняйся… стручков я ваших, не видела? У меня, между прочим, три брата. Два старших, один младший! Я, кстати, тоже хочу… от холода обильно сикается…

Не успел я удивиться, как раскованная селянка спустила свои рейтузы и присела возле забора среди больших лопухов. Закатила глаза и блаженно выдохнув, пустила звонкую струйку.

От невинного журчания её ручейка, спала, неуместная в этих заповедных местах, пелена цивилизационного стыда, и я с наслаждением помочился на изумрудную, в лучах восходящего солнца, листву.

– Стесняется он, – сказала Тиша, натягивая рейтузы, голос девчонки был полон ехидства, – а когда полночи в меня своим хозяйством упирался, не стеснялся?

– Э-э… – промычал я, не зная, что сказать. Твою ж мать… вот же конфуз… видимо Сашка ко мне явилась во сне в отнюдь не платоническом образе.

– Ладно не извиняйся, – разрешила девушка, – сама ж к тебе залезла.

* * *

– Я люблю тебя жизнь… я люблю тебя снова и снова… – воодушевленно напевал я, когда мы возвращались к месту ночлега. – А сестер у тебя сколько?

– Нисколько. Одна я.

– И что, вы так все вместе по нужде ходите?

– Ну так… когда маленькие были и ходили… ночью приспичит, одной-то боязно на двор. Аюшка лесная в темноте за задницу схватит… соберемся и вместе идем.

– А на горшок?

– Чего?

– Ничего, – махнул я рукой, – вопросов больше не имею.

Мне стало ясно, почему она так просто забралась ко мне в постель. Холодно стало человеку, чего б ему не погреться возле другого человека? Ну и что, что он другого пола и едва знаком?

Ладно, буду и я тебе братом.

***

В котелке, Тиша варила кашу из шуфы, так называлось хранящееся в клети зерно. Когда я привел себя в порядок и подошел к костру, девчонка уже сняла котелок с огня и водрузила на чурбак, судя по изрубленной поверхности, предназначавшийся для колки дров. Я наклонился над котелком, от его содержимого отчетливо несло мокрым веником. Рядом с котелком, Тиша расстелила тряпицу сомнительной чистоты, на которой разложила пару черствых лепешек и несколько кусков вяленого мяса.

– Где взяла? – поинтересовался я.

– Есть места, – неопределенно сообщила она, и уселась прямо на землю, скрестив ноги по-турецки. В руках девчонки появилась большая деревянная ложка. Зачерпнув каши, осторожно попробовала. Почмокала губами, лицом изобразила райское наслаждение.

Я пристроился напротив. Взял лепешку. Осторожно откусил. Сухарь. Твердый как кирпич. Пресный, как маца.

Тиша, уловив вопросительный взгляд, пошарила в своем мешке, и извлекла оттуда еще одну ложку. Протянула мне, и больше ни на что не отвлекаясь, стала, за обе щеки, уплетать кашу.

Приняв ложку, я скептически осмотрел ее, плюнул и протер наиболее чистым краем рубахи. Попробовал кашу, скривился – вкус был адекватен запаху. В голове отчетливо всплыло выражение – "березовая каша", хотя на земле это сочетание слов, имело совсем другой смысл. Вкус у варева практически отсутствовал, и еще оно было абсолютно не соленым. В общем – никакущим. Вяленое же мясо оказалось жестким, как подметка, а его волокна отчаянно застревали в зубах. Но голод не тетка. Следующие пять минут прошли в молчании. Только ложки стучали о котелок.