Пьеро и Пьеретта

Пьеро и Пьеретта

Полумрак театральной каморки навевал мысли о старой коробке, где хранят забытых марионеток. Пудра на щеках Пьеро серебрилась как лунная пыльца. Его лицо охватывало блеклое мерцание, и только ежевичные подтеки, как багряные реки пропитывали лед белил. Сердце Пьеретты задыхалось от волнения. Ночь полная Лун и звезд, ночь полная синих красок театрально, как и все здесь, заглядывала и заполняла комнатку, казавшуюся каморкой бураттин - все угловатое и деревянное. Но более всего сердце охватывал трепет от того, что Пьеретту позвали из зрительного зала в самое сокровенное место на земле (о, нет, не в сердце Пьеро) - за кулисы театра.

Впрочем, театр - это не то слово, которое бы справедливо и честно описывало бы увиденное. Это сцена без зрителей, театр без подмостков - это роща Деметры в Элевсине, ладья Осириса в Абидосе. Это мир, окруженный лестничными подъёмами амфитеатра. "Я - первый сноп на жертвеннике. Я - горшок с пророщенной пшеницей и брошенный в море во славу Адониса". Театр из занавесов, театр из коридоров, каморок, тайн и собственных чуланов. Всюду маски, обреченные на бессмертие, всюду призраки, всюду таинственные актеры, бегающие от самих себя и в поисках себя. Древняя мистерия, устраиваемая не людьми - богами старше звезд и созвездий. Судьба, Рок, Фатум - держит за ниточки и тянет безвольных людей-марионеток, по их мановению одна веревочка вырывает слезы, другая - сердце. Обнаженные человеческие души и сердца, приодетые масками, как внутренними зеркалами, носились вокруг, из одного проема в другой. Пьеретта знала, что она здесь чужая, пока балаган продолжал свой путь, она лишь пряталась за колонной.

Она осталась одна во мраке зрительного зала. Оборачиваясь, взывая хоть к кому-нибудь, поднялась на сцену, сплошь покрытую пылью со старых костюмов и грязью с недавнего представления, на которое Пьеретта всегда опаздывала, и поэтому спектакль всегда проходил без нее, и Бог и Боги уже давно позабыли о ней. Может из-за этого вся ее жизнь была такой нескладной. Декорации вблизи оказались грубо сколоченными с небрежными мазками краски. Они расступились перед ней, приглашая в запутанный лабиринт чужой боли, древнюю рощу, собственную она была не в силах вырастить - пролить достаточно слез и крови из вечных ран. Может поэтому она была чужой - от того, что внутри Пьеретты часто танцевала Арлекина?

В черных, мрачных коридорах зеркальными бликами сменялись витражи и окна, в которых она видела нескончаемые игры и салочки Пульчинелл. За кулисами - отражение всех пьес, спектаклей, представлений, где смеются Арлекин и Бригелла, танцует Коломбина, лежит перед ними сломанный Пьеро, ругается Панталоне; за ними же - торжествует Пьеро, бежит Коломбина, Арлекин повержен...

Нет, они все повержены - Пьеро бежит от Коломбины, она бежит от Арлекина, Панталоне умирает в шкафу, Тарталья поет и кричит, а Скарамучча бросается на шпагу. Все смешалось, все кричат от боли, ищут себя в масках, не в силах изменить ни ее, ни себя.

Влюбленная убивает Влюбленного. Убивает Доктора, срывает одежду, надевает убранство из цветов и бросается в реку.

Пьеретта видит серебряный отсвет своего навечно недосягаемого любовника. Она боится, она здесь чужая, она не проливала кровь на семена. Толпы Арлекинов вдруг выплывают из тысячи дверей и все как один вооружены дубинками, на черно-красных масках с бородавкой на лбу играют дьявольские отсветы. Она слышит смех демона в черной, волосатой маске. Вечный интриган, сплетший паутину так мастерски, что его хозяева стали слугами.

Она цепляется за единственную знакомую нить в клубке из масок, ведьм и эльфов. Нить, спряденную из серебряного света, такого холодного, что можно обжечь руки.

Пьеро с пепельным лицом в шелковых, свободных одеждах как в парусах, мечтающий быть унесенным в объятия своей вечной подруги, любовницы Луны, тянул к ней руку. Она схватила ее и оба как два лунных блика заскользили в веренице коридоров, прятались в ветвях и чувствах. Сама Луна горела на крыше небес.

Ковьелло, танцующий, как чибис в болоте, своими искривленными пальцами перебирал струны лютни, он мог поклясться, что они были как двойная звезда! Спика в двух нарядах из белых отрезов ткани. Они летели двумя мотыльками, и спрятались в старой каморке, куда их привела маленькая квадратная дверь.

Лунный свет был повсюду, здесь он лился из окна. Пьеретта отчетливо видела картонку, подвешенную за веревку. Она серебрила как богач глаза Пьеро, словно вырванные у ночного светила. Даже синий оттенок утонул в жемчужно-сером приливе.

В самом деле, он был просто измученным человеком - ему за окно, к Луне, а не здесь в дешевом фарсе, бесконечной буффонаде сердца.

"А живет человек

между небом и этой землей

Так непрочно, как будто

он странник и в дальнем пути".

Пьеретта всегда отверженная холодным (не ее) любовником - хоть и была она в белом, хоть и в пышной как у балерины юбке, хоть с пенными кружевами волнами, осевшими на груди и подоле, хоть в смешной шапочке как лодочка плывущей в светло-каштановых кудрях (здесь же черных, как и его), но лицо неумело набелено и даже рассеивающийся, как пыльца свет развенчивал неаккуратные мазки. (и глаза бледно-зеленые).

Пьеро никогда не выбирал эту маску - он всего лишь родился с ней. С той минуты он был обречен видеть мир, людей в одних и тех же скромных тонах. Навсегда был обречен быть надломленным (в душе и не от палок), если чувствовать, то всегда лишь бездну, если любить, то свой надлом (о, нет, он никогда не любил Коломбину, и даже не себя, а лишь отзвук боли и отчаяния, отзывавшемся во всем его теле - он любил ощущение собственных ощущений, рябью потревоженного хрустального озера, пробегающей по его душе). Мир вокруг него был аквариумом со сверкающими рыбками в полной подводной тьме, замки собственных устремлений и грез, что теперь острыми осколками вспарывали песок, он разглядывал их с неподдельным интересом нового человека лицезрящего следы первобытных людей. "Я" и "тогда я" разделяло столько же шагов, что и дошедшее наследие, и воспринималось им как не собственное, а инопланетное. И теперь на его нынешнее "я" предстояло взглянуть будущему.