Перо Жар-птицы

Глава 2. Свадьба

Кровавые слезы прекратились так же внезапно, как и начались. При этом изрядно меня испугав, доведя все же до истерики. Я сидела на лавке и давилась всхлипами, когда заметила, что слезы стали обычные, прозрачные, чуть солоноватые, без привкуса железа.

Остались от странных слез только бурые разводы на лице. Вытирать я их не стала, боясь, что в горницу мою явится, не дай Лада, жених. Надеюсь, мой вид ему не понравится. Хотя какая разница. Это его не остановит. Хотен приехал к нам, чтобы жениться на мне и стать князем в Белолесье. И он это сделает, даже, если я превращусь в старуху или жабу. Княжеский титул - вот что ему нужно, а еще - контроль над границей и шахтами алатырь-камня.

Весь день и полночи я слышала весёлые гулянья Хотена с дружиной внизу, в парадных палатах. Раздавались пьяные крики, нестройные песни, девичий довольный визг. Видимо, девицы из дома Агафьи все же пришли, не побоялись. Или, наоборот, не рискнули навлечь его гнев. Все же скорее второе. Слуг Чернобога не любят даже эти странные, непонятные девицы.

Заснуть я так и не смогла, напряжённо думая, как мне быть и что делать, как спастись и избавиться от жениха нежеланного. Я почти решилась на побег, как предлагала матушка. Нужно всего лишь выбраться в окно. Горенка была довольно высоко, на втором этаже, но рядом был достаточно широкий деревянный карниз, тянувшийся до чёрного крыльца, забравшись на крышу которого можно было быстро и легко спуститься вниз по резным столбам. Я так делала несколько раз, когда сбегала с братьями или Акулиной и Ратибором в лес. Но дагадливый Хотен поставил охрану и под окнами моей светелки. Когда я увидела во дворе пару его дружинников, внимательно следящих за моими оконцами, то отчаянье накрыло меня с головой. Не зря Чеслав его приблизил к себе - Хотен продумывает все до мелочей.

Бежать не получится.

Всю ночь я не сомкнула глаз, настолько перенервничала. Я отчаянно вертелась, мне не хватало воздуха. Раздражало всё: темнота, подушка, перина, звуки. Пьяные крики отвлекали и злили. Я накрывала голову подушкой, ворочалась, считала овец, но сон не шёл ко мне. То подушка казалась слишком твёрдой, то, наоборот, слишком мягкой, то одеяло неудобным, то кровать слишком жесткой. Иногда я начинала тихонько плакать. Я была словно в бреду, когда закрывала глаза мне мерещился злой старушачий смех, горящие в огне птицы, клюющие золотые яблоки, и злобные крики Хотена, обвиняющего меня в чем-то мерзком, от чего я однако испытывала удовлетворение, а еще детский пронзительный, полный боли крик, и серые пронзительные глаза с немым укором осуждения.

Совсем измученная, на рассвете я поднялась с постели и посмотрелась в зеркало. Все лицо, особенно веки, покраснело и отекло, а вот под глазами залегли чёрные тени. Отложив зеркало я посмотрела на свои запястья, там где вчера сжимал мои руки Хотен, и заметила синие отпечатки его пальцев. С удивлением стала рассматривать синяки на своей бледной коже. Не знаю, сколько я просидела, просто уставившись в одну точку, но меня отвлек стук в дверь.

Неловко подскочила со скамьи, с громким шумом повалив её, от страха сжимая кулаки.

Но это оказались матушка с Акулиной и служанки. Они притащили огромную дубовую бадью для купания, затем натаскали туда ведрами горячей воды. Настало время готовиться к свадебному обряду.

Пришлось снять рубашку, залезть в бадью и терпеливо ждать, пока меня омоют три раза, по количеству существующих миров: Навь, Явь и Правь. В это время все женщины пели красивые обрядовые песни. Я ощущала, как печалится матушка и боится за меня, как она злится, что не смогла защитить единственного своего оставшегося в живых ребёнка. Мочалки скользили по моей коже, оттирая невидимую грязь.

"Зачем так тереть?-безразлично промелькнула мысль,- самая главная грязь пристанет ко мне сегодня на обряде, и я уже никогда не буду чистой."

Одна из служанок, старая баба Мира, скрипучим голосом велела мне плакать, провожая девичество. Последовать ее совету я не могла, все слезы ещё ночью выплакала, но старательно пошмыгала носом. Я всегда старалась быть послушной.

Затем меня извлекли все под те же песни из бадьи. Вытерли большим куском белой льняной ткани, расшитой особыми символами, сулящими богатство, любовь, здоровье и плодовитость. А после принялись облачать в подвенечный наряд. Белая расписная рубашка, красный украшенный яхонтами сарафан, красные сафьяновые сапоги, кокошник с красными лентами.

"Всё красное, как кровь",- с ужасом подумала я, и почувствовала, как слезы выступили на глазах. Я задрала голову вверх, чтобы соленая водица не полилась по щекам, и матушка не заметила моё отчаяние.

Как бы плохо мне не было, я не должна ей этого показывать. Она до сих пор не отошла после пропажи батюшки и братьев, и держится только ради меня. До сих пор помню, как ревела она белугой, когда стало понятно, что родимые мои пропали, как не ела потом, желая умереть, и только, то что я одна останусь удержало её в Яви. Ещё одно испытание она не выдержит. Я чувствую у неё грудную жабу, вижу, как переволновавшись она хватается за грудь, как хватает ртом воздух, как капли пота выступают на висках, но сил ли, знаний ли мне не хватает, чтобы подлечить эту хворь.

Меж тем, обряжать меня закончили, и служанки показали мне зеркало, чтобы оценила свою красоту. На меня же смотрело бледное испуганное лицо с огромными серыми глазищами с опухшими покрасневшими веками, с тощей цыплячьей шеей в дорогом красивом наряде, усыпанном самоцветами, с толстыми светлыми блестящими косами - моей гордостью.

-Очень красиво,- улыбнулась я одними губами.

Весь свадебный обряд прошёл для меня в каком-то тумане. Вот матушка взялась меня отвести на место, чувствую её тёплую мягкую руку, а вот меня уже подвели к жениху. Хотен не смотря на бурную ночь выглядел свежо, как будто дрых как младенец все тёмное время суток, а не заливался медом до самого рассвета. В новом богатом кафтане, опушенным мехом и расшитом золотом, с расчесаной вороной бородой, озорными тёмными глазами, он был очень красив, и не будь я чуть-чуть ведьмой, я могла бы и влюбиться в такого, не обращая внимания на слухи, сопровождавшие его, но я кожей чувствовала все его зло, всю черноту его мерзкой души.