Перо Жар-птицы

Глава 12. Избушка на курьих ножках

Просыпаюсь я, когда солнце было высоко в небе. Ничего не напоминает того, что произошло в этом лесу ночью.

Лучи пробиваются сквозь густую крону деревьев, дробятся на тысячи бликов и рассыпаются по траве пёстрыми пятнами. Они играют на листьях, заставляя их мерцать изумрудным сиянием, и подсвечивают тонкие нити паутины, превращая их в сверкающие гирлянды.

На поляне — буйство красок. Жёлтые одуванчики, синие васильки, белые ромашки и лиловые колокольчики теснятся друг к другу, словно стараясь поймать побольше солнечных лучей. Над цветами порхают бабочки, то застынут на мгновение, то вспорхнут, переливаясь на свету всеми оттенками радуги. Где‑то в кронах перекликаются птицы, их звонкие трели переплетаются с шелестом листвы и стрекотанием кузнечиков.

Потягиваюсь и оглядываюсь. Моего спасителя нигде не видно, как и моей лошадки. Да и вообще непонятно, где я оказалась, тропа исчезла. Неужели заблудилась? Я пытаюсь обратиться к этому новому Лесу, но он почему-то не откликается. Мне становится страшно: чтобы лесной ведьме и не отвечал Лес?! Но я отбрасываю страх, сейчас он мне не поможет.

Встаю, разминая затекшие ноги, и решаю идти куда глаза глядят в надежде найти свою Синичку или хотя бы волка.

Вся моя еда осталась в седельных сумках моей пропавшей лошади поэтому во время блужданий по этому странному лесу ищу что-то съедобное. Наконец, удаётся найти поляну с земляникой. Перекусываю сочной сладкой ягодой и запиваю холодной родниковой водой из ключа, бьющего неподалёку. Затем иду дальше. Смутное чувство чего-то странного не покидает меня. В полдень убеждаюсь, что хожу по лесу кругами. Чтобы лесная ведьма и заблудилась? Невозможно! Но... я заблудилась.

От злости и бессилия хочется плакать, но я упрямо иду вперёд, наматывая не известно какой уже круг.

День медленно клонится к вечеру, а я так и не выбралась из этого морока. И если бы не моё упрямство и злость я бы уже давно сдалась, но я иду, и иду, и иду... Деревья, ещё недавно приветливо шептавшие листьями, теперь сгущаются в тёмные силуэты, а тени между стволами становятся всё гуще и непрогляднее. Воздух остывает, в нём явственно чувствуется сырость мха и прели старой листвы. Я устала и вымоталась, ноги болят от непривычно долгой ходьбы, хочется есть. Ягод земляники за весь день мне явно недостаточно. Сумки мои с едой остались у костра на берегу. От голода слегка подташнивает. Я уже близка к отчаянию, как наконец лес расступается — и передо мной открывается поляна, мимо которой я сегодня точно не проходила. Не верю своим глазам, даже протираю их. Поляна лежит в сумеречном свете, ровная, как стол, без цветов и высокой травы.

По краю поляны стоит частокол — неровный, зловещий, сколоченный из потемневших от времени и непогоды брёвен. На вершинах кольев, насаженные на острые концы, чернели черепа. Не один‑два, а десятки — человеческие и звериные, с пустыми глазницами, в которых мерцал холодный, неестественный свет. Он пульсировал, то разгораясь бледным синим пламенем, то затухая, отбрасывая дрожащие блики на землю.

Сердце пропускает удар. Неужели я нашла, то что искала? Присматриваюсь.

За оградой, чуть в глубине, примостилась избушка на курьих ножках. Она выглядит так, будто выросла из самой земли: кривые, узловатые ноги уходят в дерн, пряча пальцы с когтями, стены из потемневшего дерева покрывает паутина трещин, а крошечные окошки напоминают прищуренные глаза, смотрящие на меня, ой, как не добро. На крыше, словно часовые, сидят огромные чёрные вороны, неподвижные, с блестящими в полутьме глазами.

Тишина вокруг была неестественно плотной: ни стрекота кузнечиков, ни птичьих голосов, ни шороха ветра в листве. Только изредка раздается скрип — то ли от движения избушки, то ли от того, как шевелились тени у подножия частокола.

Я замираю на границе леса и поляны, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Свет глазниц черепов манит и одновременно предостерегает: здесь начинается что‑то древнее, не предназначенное для чужих глаз, опасное, как всякая магия смерти. Но у меня нет выбора и я делаю первый шаг к избушке.

Вдруг один из воронов оглушительно каркает, и я вздрагиваю от неожиданности, но ничего не происходит, а я захожу за частокол. Всё... Назад пути нет...

Избушка стоит ко мне задом, не пуская без слова заветного.

Ну и я не лыком шита, знаю, что сказать надобно. Но язык не слушается меня. Страшно до ужаса. Думала после Хотена и бояться ничего и никого не буду, а всё ж... страшно. Жить- то хочется: как Славушка и матушка без меня справятся ? Вдруг не понравлюсь Яге? И дары мои заботливо зашитые в потайной карман юбки по сердцу не придутся? Замерла и смотрю на избу. Не хочется оказаться еще одним черепом на частоколе ведьмы. Уговариваю сама себя, что должны мои дары понравиться Яге. Вряд ли у неё Алатырь-камень есть, да и оберег Хотена я прихватила. Сильный, даже я его магию чувствую. Сжимаю руки в кулаки, впиваясь в кожу ногтями, чтобы от страха не дрогнул мой голос, и неожиданно звонко, громко и чётко произношу:

-Избушка, избушка, встань по‑старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом!

На миг воцарилась тишина — такая глубокая, что слышно было, как неистово бьется мое сердце.

А затем…

Сначала послышался скрежет, будто корни, веками державшие избушку на месте, начали медленно отпускать её. Земля задрожала, мох вспучился, из трещин пополз туман. Курьи ножки зашевелились: одна приподнялась, со скрипом провернулась, укоренилась в новом месте, а за ней — вторая переступила.

Избушка застонала не человеческим голосом, а звуком старого дерева, потревоженного после долгого сна. Бревна сдвинулись, половицы заскрипели, ставня на окошке дёрнулась и приоткрылась, будто кто‑то подглядывал изнутри.

Она начала поворачиваться медленно, неохотно, словно сопротивляясь моей воле. Курьи лапы глубоко вонзились в землю, выворачивая пласты дёрна и корни папоротников. Туман клубился у основания, скрывая движение, а когда рассеялся, стало видно: избушка уже не таит вход от непрошенной гостьи.