Перо Жар-птицы

Глава 17. Спор

Я проснулась рассвете — лучи солнца едва пробивались сквозь тяжёлые дубовые ставни, золотя пылинки в воздухе. И сердце моё замерло, а потом забилось часто‑часто, почти больно.

Славушка лежал на подушках, и впервые за долгие месяцы его личико не искажала гримаса боли. Дыхание стало ровным, глубоким — таким, каким и должно быть у здорового ребёнка. Я на цыпочках приблизилась к лавке, на которой он спал, боясь спугнуть это хрупкое чудо.

Осторожно, едва касаясь, провела ладонью по его лбу. Холодный. Больше никакой лихорадки! Румянец, нежный, как лепестки дикой яблони, окрасил щёки сына, не тот лихорадочный багрянец, что пугал меня ночами, а живой, здоровый цвет. Ресницы подрагивали во сне, пухлые губы чуть приоткрылись в безмятежной улыбке.

Я опустилась на край постели, сжимая в пальцах край покрывала. В памяти ещё слишком ярко стояли картины последних недель: его стоны, скрюченные пальчики, бледная кожа, словно покрытая пеленой проклятия. А теперь… Теперь он мирно спал, и каждый вздох давался ему легко, свободно.

Слеза скатилась по щеке — я даже не заметила, когда начала плакать. Тихо, беззвучно, от облегчения, что накатило волной, смывая месяцы страха и отчаяния. Я осторожно откинула прядь волос со лба сына — он чуть поморщился во сне, но не проснулся. Только вздохнул глубже, повернулся на бочок и подложил ладошку под щёку.

«Получилось», — прошептала я про себя, и внутри всё затрепетало от неверия и радости. Волшебное зелье из пера Жар‑птицы, добытое ценой стольких испытаний, сработало. Проклятие отступало — я чувствовала это своей силой ведьмы жизни. Оно ещё не исчезло совсем, я ощущала его тускнеющий темный след, словно дымку над болотом на рассвете, но уже не сжимало сердце сына ледяными когтями.

Я склонилась над ним, коснулась губами тёплого виска и закрыла глаза, шепча беззвучную благодарность Лесу, Жар‑птице, Бабе Яге и серому волку, всем силам, что помогли мне спасти моего мальчика. Славушка вздохнул во сне, улыбнулся чему‑то своему — и я поняла: он выздоравливает. По‑настоящему.

В комнате становилось светлее — новый день вступал в свои права, принося с собой надежду, которую я уже почти перестала ждать.

Я снова развела зелье в стакане теплой воды и напоила сына, придерживая его головку, чтобы не подавился. Он не проснулся, лечебный сон его был крепок. Долго еще я сидела над Славушкой и не могла наглядеться, иногда жгучие слёзы катились по щекам, я тихонько вздыхала и поправляла одеяло. Но обязанности не ждали, еще столько всего необходимо сделать, чтобы обезопасить нас всех, и сыночка в первую очередь. Поэтому, я кликнула челядинку, и направилась на совет.

Полдня мы разбирали накопившиеся дела и пергаменты, вникали заново в добычу шахт. Хотен зачем-то открыл новую штольню, но добыча там была невысокой. Нужно было разбираться с подвозом, количеством людей и прочим, прочим, прочим... Княжение дело нелёгкое, но привычное, матушка учила меня этому, когда пропали отец и братья, и стало ясно, что наследницей князя Ярослава стану я - самый младший его ребёнок. А после, когда мы остались в палатах втроём с Беляем, матушка принялась меня отговаривать от поездки к царице Любаве.

Я стояла перед матерью, княгиней Веселиной, и чувствовала, как в груди бьётся сердце — то ли от волнения, то ли от упрямой решимости. Её глаза, потемневшие от тревоги, впились в моё лицо, а пальцы судорожно сжимали край расшитого жемчугом рукава.

— Ясеня, дитя моё, — голос матери дрожал, но звучал твёрдо, — не езди к царице Любаве. Разве мало горя принесла нам эта дорога? Твой отец… твои братья… Они сгинули в том проклятом лесу, едва ступив на путь к её терему. Прознает Чеслав про наши планы, и не добраться тебе живой до Красногорья.

Я сглотнула ком в горле, но взгляда не опустила. Я прекрасно понимала её страхи, но матушка не знает, что теперь мне помогает Лес.

— Матушка, — тихо, но уверенно начала я, — разве можно вечно прятаться за стенами городища? Чеслав в любом случае прознает про смерть Хотена, и мы не выстоим против него. Нам нужны союзники и покровители. Нам нужно войско.

— Чеслав опять подошлет своих чудищ, чтобы не пустить тебя к Любаве!! — воскликнула княгиня, и в её голосе зазвучали слёзы. — Он темный колдун, Ясеня! Сам Чернобог ему помогает! Разве не видишь? Ты не доберёшься до Красногорья!

Я невольно сжала ладони, ощущая, как под кожей пробегает лёгкий трепет, отклик Леса, моего недавнего покровителя. С каждым днем наша с ним связь крепла. Не знаю почему, но я чувствовала его силу в себе. В душе шевельнулась тихая уверенность: Он защитит меня. Ведь я — его ведьма, его голос, его дитя, его спасительница.

— Со мной ничего не случится, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я знаю тропы, что скрыты от чужих глаз. Я умею говорить с ветром и слушать шёпот деревьев. Лес не даст мне пропасть, матушка.

Она вскинула на меня глаза, осознавая, что я имею в виду. Зрачки ее расширились от понимания. Но она была упряма, так же как и я, и отступать не собиралась.

Княгиня открыла рот, чтобы возразить, но в этот миг раздался низкий, спокойный голос:

— Княгиня Веселина, дозвольте сказать.

Мы обе обернулись. Беляй так и стоял у дверей всё время нашего разговора — высокий, с лицом, изборождённым шрамами и годами службы. Его глаза смотрели прямо, без тени насмешки.

— Ясеня — не просто княжеская дочь, — продолжил он, шагнув вперёд. — Она — та, кто смогла пройти сквозь чащи, кишащие нечистью, через которые не смогли пробраться даже сильные темные колдуны и богатыри, и вернуться с волшебным зельем для своего Славушки. Живая и невредимая. Если кто и справится с этой дорогой, то только она.

Голос Беляя дрогнул, его единственный сын пропал тогда вместе с батюшкой и братьями.

Мать замерла, губы её дрогнули. Она перевела взгляд с воеводы на меня, потом снова на него. В её глазах читалась борьба: страх за дочь и осознание того, что Беляй, человек опытный и мудрый, редко ошибается в таких делах. Обычно матушка доверяла суждениям нашего воеводы.