Перо Жар-птицы

Глава 18. Две встречи

Я скачу на своём вороном, а лес вокруг густеет, шепчется ветвями, будто делится тайнами, которые мне пока не понять. Я чувствую Лес, и знаю, что рядом опасностей нет. Воздух прохладный, парит утренней росой, хвоей и чем‑то диким, необузданным. Конь идёт ровно, уверенно. Дорога, несмотря на то что по нашим местам опасно ездить, не сильно заросла. Редкие купцы все равно продолжают ездить к нам, хотя их стало значительно меньше с момента побега Акулины.

Когда солнце клонится к западу, из чащи выходит он — серый волк. Знакомый, родной. Я сразу его узнала по человеческому выражению морды и янтарному блеску глаз. Сердце у меня ёкает от радости:

— Ты?! — шепчу я, и улыбка сама собой расцветает на губах. — Старый друг, как же я рада тебя видеть!

Он лишь склоняет голову, будто в поклоне, и идёт рядом. Так и начинается наше странствие вдвоём — я на коне, он рядом, бесшумный, сильный, надёжный.

Ночи в лесу холодные. Волк ложится рядом со мной, согревая, от его густой шерсти идёт тепло, оно окутывает меня, как шерстяной плащ. Волк не дает мне голодать. Вечером, когда я развожу костёр с помощью огнива, вспоминая с теплотой старших братьев, которые меня этому научили, серый хищник уходит на охоту и то притащит куропатку, то утку, то зайца. Я жарю добычу на углях, предварительно растерев тушки собранными на опушке травами , подсказанными Лесом, вдыхаю аромат жареного мяса и благодарю волка взглядом. Волк смотрит в ответ, и мне чудится непонятное удовлетворение в его янтарных глазах.

Так проходят дни. Мы петляем между вековыми дубами, переходим вброд тихие речки, останавливаемся на ночлег под звёздами.

Мне одиноко и я рассказываю волку о доме, о Белолесске, о матушке и Славушке, иногда вспоминаю отца и братьев, но говорить о них мне больно. О цели своего путешествия я молчу, мне чудится, что у Чеслава даже в моем Лесу есть уши. Волк слушает, не перебивая, и мне кажется, что он всё понимает, выражение морды у него меняется в соответствии с моим рассказом. И я всё больше убеждаюсь в необычности моего попутчика.

А потом наступает тот день.

Сумрак опускается раньше обычного, воздух тяжелеет, будто перед грозой. Лес тревожно шепчет, он чувствует темную магию, предупреждает. Конь тревожно фыркает, уши дёргаются. Мы настороже, быстро собираю пожитки в дорожную сумку, но всё мы равно пропускаем, как появляются они, умертвия, возникнув словно из воздуха и вечерних теней. Ожившие скелеты, обтянутые клочьями плоти, с пустыми глазницами и когтями, чёрными от древней грязи. Они окружают нас, скрипят костями, тянутся ко мне.

Конь встаёт на дыбы, бьёт копытами, но их слишком много. Страх пронзает меня холодной стрелой. Темная магия мешает дышать и двигаться. Все вокруг словно замирает, не слышно ни шелеста, ни шороха.

Атаку они начинают неожиданно резко. Глаз не успевает поймать движение.

Один из нежитей вцепляется зубами коню в шею, и начинает рвать плоть, добираясь до яремной вены. Кровь хлещет фонтаном. Я кричу, пытаюсь увести Воронка прочь за уздечку, конь от испуга меня не слушается, еще несколько умертвий запрыгивают на него, и животное заваливается на бок. Я понимаю — поздно, ему не помочь.

Паника сковывает грудь, но тут волк бросается вперёд. Рык, сверкающие клыки, стремительные прыжки, он отвлекает умертвий, заставляет их обернуться, кидается из стороны в сторону, бьет их мощными лапами, ломает огромными клыками, пока я, задыхаясь, отползаю на четвереньках в заросли.

— Беги! — хриплю я, сама не зная, кому себе или ему. Звук голоса придаёт мне сил подняться на трясущихся от страха ногах.

И мы бежим сквозь бурелом, я падаю, спотыкаясь, слышится треск ткани моего сарафана. Волк подставляет мне свою спину. Мы скрываемся в глубине леса, петляем между деревьями, пока хриплое дыхание нежити не остаётся далеко позади. Конь мой погиб, но я жива — благодаря серому другу.

Теперь я продолжаю свой путь на волке.

Странно, но мне уже привычно — обхватить руками его густую шерсть, почувствовать под собой не конский круп, а гибкое, сильное тело зверя. Волк идёт ровно, размеренно, будто и не устал вовсе. Я прижимаюсь щекой к его спине и шепчу слова благодарности. Он будто слышит — чуть поворачивает голову, и мне чудится улыбка в его глазах.

Наконец, через несколько дней лес редеет. Мы выходим на опушку, и волк останавливается. Оборачивается ко мне, смотрит прямо в глаза, долго, внимательно. Будто прощается.

— Спасибо, — говорю я тихо. — Я никогда этого не забуду. Ты опять помог мне.

Он кивает — или мне только кажется? — и, развернувшись, растворяется в тени деревьев. Я остаюсь одна.

Передо мной — поля, золотистые от спелой травы, а вдали, на холме, возвышается Красногорье. Издалека город впечатляет, он куда больше Белолесска, с высокими башнями, деревянными теремами, крышами, сверкающими на солнце. Дыхание перехватывает: такой он величественный.

Я оглядываю себя: сарафан порван, грязь на сапогах, волосы растрепались, платок потерян, лицо, наверное, бледное после всех испытаний. И сердце сжимается: а вдруг стража не пустит меня к царице Любаве? Кто поверит, что такая оборванка - княгиня Белолесска? Я брала с собой запасное платье, шитое золотой нитью и жемчугом, но оно сгинуло вместе с дорожной сумой при нападении умертвий.

Вздохнув, я выпрямляюсь, расправляю плечи и делаю первый шаг к городу. Назад дороги нет. Вперёд — только вперёд.

На входе в городище столпотворение из телег. Видимо, сегодня торговый день и люди из окрестных деревень съезжается с товарами. С людской рекой я прохожу за стены. Меня оглушают громкие звуки и резкие запахи большого города. После лесной тиши гомон стоит такой, что в пору затыкать уши. Верчу головой во все стороны. Как Красногорье не похоже на мой Белолесск! Здесь не чувствуется темной магии и запустения, люди не испуганы, беззаботны, веселятся и не ждут опасностей.

Я иду по широким улицам города в самый разгар торгового дня, и сердце замирает от восторга. Вокруг настоящая сказка: деревянные терема с резными наличниками тонкой работы, высокие заборы, за которыми прячутся ухоженные дворы, и сады с деревьями, усыпанными плодами, а вдалеке, на холме, видны башенки царского терема, будто усыпанные солнечными бликами.