Перо Жар-птицы

Глава 20. Птичка в клетке

Два дня пролетели быстро. Глазом моргнуть не успела. Я всё это время просидела в своей светелке. Больше ко мне никто из родственников моего жениха не заходил. Да и сам княжич желания меня видеть не изъявлял, что меня очень радовало. Следовало всё произошедшее обдумать, смириться как-то. А от посещения княгини Заряны мне до сих пор было не по себе. Не хотелось причинять вреда ей и князю Ратмиру. Если бы я знала для кого парень пытался добыть перо... Нет, ничего бы это не изменило. Я не могла рисковать жизнью Славушки и поступила бы точно также.

Несколько раз заскакивала ко мне Акулина, отвлекая от невеселых дум. У неё я пыталась выведать как можно больше о человеке, которому предстояло стать моим вторым мужем. Но моя подруженька знала его плохо. Не того полёта она птица, да и нечасто бывал в царском тереме княжич Мирослав. Как единственный сын Ратмира и Заряны, он часто ездил с отцом по поручениям Любавы по всему Красногорскому царству. Говорили, что он сильный колдун, чуть ли не сильнее своего отца Ратмира. Акуля пыталась меня успокоить, что ничего плохого о моём женихе не слышала, что челядь в свои редкие посещения царского терема он не обижал, наоборот был приветлив, что хоть и темный колдун, но Чернобогу не поклоняется, но меня это мало утешало. Еще моя молочная сестра слышала, что младшая, любимая дочь царицы Любавы, избалованная красавица-царевна Лагода была давно влюблена в княжича Мирослава, и хотела стать его женой. Челядинки слышали скандал Лагоды с матерью, после новости о свадьбе Мирослава, и что царевна уже два дня не выходит из своих покоев и плачет. Но женят его на мне. Какая в этом причина? Он слишком плох для Лагоды? Жесток , зол, глуп? Или здесь кроется что-то другое? Эти мысли сводили меня с ума. Ничего путного в голову не приходило.

Больше всего я боялась ночей с моим новым мужем. Представить, что меня будет касаться руками, целовать, обнимать малознакомый парень, я не могла. Я боялась этого так сильно, что мне становилось плохо от одной только мысли, я начинала задыхаться. После Хотена я не могла позволить дотронуться до себя мужчине, любому. Мне было противно и страшно. А тут целый муж, да еще так скоро. Пару раз появлялась мысль сбежать, но я ее отметала. Без войска мне возвращаться нельзя. У Чеслава счеты ко мне выше, чем у Любавы. В конце концов Ратмир жив и более-менее здоров, а Хотен - мёртв.

Единственной радостной новостью было то, что Любава действительно собирала войска. Лучшие свои дружины. Это я тоже узнала от Акулины. И подчиняться они будут Мирославу.

Всеми этими переживаниями, я себя довела до того, что ночь накануне свадьбы я не спала совсем, утром мне было плохо, меня мутило, раскалывалась голова, так что сборы я не запомнила. Мельком только взглянула в зеркало и увидела бледную, почти серую девицу с безумным взглядом в нарядном красном сарафане, расшитом золотом и мелким речным жемчугом. Эта девица странным образом была на меня похожа.

Очнулась я от странного забытья уже в роще. Словно вынурнув из тумана, я понимаю, что уже стою возле дуба и с трепетом слежу за тем, что вот‑вот произойдёт. Ладони мои влажны от волнения, сердце бьётся так часто, что, кажется, готово вырваться из груди и улететь высоко-высоко, далеко-далеко, подальше от этого места. Я вижу только двух человек. Высокого волхва и своего жениха. Остальные слились для меня в какое-то мутное бледное пятно.

Я вскидываю глаза. Передо мной возвышается волхв. Седые волосы, длинные и тонкие, словно паутина, ниспадают на плечи. Лицо его, изрезанное морщинами, на котором выделяются глаза, тёмные и глубокие, как омут, спокойно и величественно. На нём длинный серый льняной плащ, по краю расшитый обережными знаками, а в руках посох из старого дуба. От него веет древней силой, я чувствую её, но в этом нет угрозы лишь спокойная, вековая мудрость.

Рядом стоит княжич Мирослав Ратмирович, мой будущий муж. Русые волосы аккуратно зачёсаны назад, несколько прядей падают на лоб, придавая облику чуть небрежный, но всё же благородный вид. Его глаза, ярко‑зелёные, как молодые побеги дуба после весеннего дождя, сейчас холодны и отстранённы. Он не смотрит на меня прямо, лишь изредка бросает короткие злые взгляды, и в них нет ни тепла, ни нежности, одна острая ненависть. Губы сжаты в тонкую линию, на красивом лице маска сдержанного раздражения. Я знаю, он здесь не по своей воле. И от этих его взглядов мне становится ещё страшнее. Колени начинают дрожать. Его темная магия пульсирует вокруг него плотным облаком, из-за нее мне не хватает воздуха.

На непослушных ногах делаю шаг к жениху, он встречает меня, и вдвоём мы отвешиваем волхву земной поклон. Волхв приятным грудным голосом запевает песнь, обращаясь к трём верховным богам: Ладе, Триглаву и Роду.

Затем мы берёмся за руки. Ладонь Мирослава холодна и неподвижна, словно он не живой человек, а изваяние, камень. Волхв связывает наши кисти красной шёлковой лентой такой же яркой, как кровь, гладкой, как лёд. Мы трижды обходим вокруг древнего дуба. Его ветви раскинулись широко, ствол покрыт узорчатой корой, он символизирует солнце, единство и бесконечность жизни, но для меня сейчас это лишь символ неизбежного, того, что я не могу изменить, той клетки в которую я сама себя посадила. Пару раз я спотыкаюсь, но княжич поддерживает меня. Он хоть и зол, но контролирует себя лучше, чем я.

Наконец, Мирослав поворачивается ко мне и поднимает покрывало. Я замираю, едва дыша. Он трижды коротко целует меня в уста, лишь слегка касаясь ледяными губами, лицо его при этом кривится, словно он выпил прокисшего молока. Тут он не смог сдержать эмоций. А я при этом не чувствую ничего, совсем ничего. Вокруг всё так же светит солнце, поют птицы, будто ничего не изменилось, бухает мое сердце, и я слышу как громко хлопает дверца моей клетки. Попалась птичка.