Перо Жар-птицы

Глава 21. Пир на весь мир

После обряда начинается пир. Стол накрыли в красных палатах царского терема. Он очень длинный, дубовый, сколоченный из толстых досок и покрытый отполированной до блеска столешницей, тянется через всю горницу. По краям — резные ножки в виде звериных лап, а на поверхности видны следы многих пиров: небольшие царапины, пятна от мёда, едва заметные потёртости. Вокруг стола поставили длинные лавки с накинутыми суконными полавочниками, украшенными искусной вышивкой.

Я сижу рядом с Мирославом во главе стола, рядом с нами - царица Любава, а затем его родители и сестры. Младшей дочери Любавы, Лагоды, на пиру не видно. Я едва осмеливаюсь повернуть голову к своему теперь уже мужу. Наши плечи почти соприкасаются, но между нами — целая пропасть. В груди всё сжимается от страха: я чувствую исходящее от него недовольство и его темную силу. Она заполняет всё вокруг меня, мешая мне дышать.

Вокруг шум и гомон пира: звучат гусли, раздаётся смех, гремят чаши. А мне кажется, будто я за невидимой стеной — всё слышу, но не участвую, как будто наблюдатель со стороны. Руки лежат на коленях, пальцы нервно перебирают край вышитого сарафана. Чтобы успокоиться рассматриваю угощения, боясь поднять взгляд на гостей.

Любава не поскупилась. Устроила пир на весь мир. Передо мной — изобилие яств, да только кусок в горло не лезет. Вот на большом деревянном блюде лежит запечённый кабан, румяный, с веточками можжевельника на спине. Рядом — жареный гусь, украшенный укропом и петрушкой.

Чуть дальше — глиняные миски с квашеной капустой, кисло‑сладкой, хрустящей, с клюквой. Я любила в детстве такую, ее готовила наша повариха Весняна, но сейчас даже ее не хочется. Корзины с лепёшками прикрыты вышитыми полотенцами, от них идёт тёплый хлебный дух. Рядом — пироги с капустой и грибами, с аппетитной золотистой корочкой.

Вижу чеканные медные блюда с ломтями баранины, томлённой с диким луком, глиняные крынки с простоквашей, прикрытые льняными салфетками, миски с мочёными яблоками и брусникой. В центре стола — огромный каравай, символ плодородия и достатка. Рядом — резная солонка с крупной серой солью.

Кувшины с напитками выстроились вдоль стола, словно дружинники: тёмный мёд ставленый, золотистый квас, рубиновый морс из брусники. Кто‑то поднёс мне чашу с мёдом, но она стоит рядом, нетронутая. Сладкий аромат смешивается с запахами жареного мяса и трав, но во рту сухо, а сердце бьётся часто‑часто.

Царица Любава встает со своего места рядом с Мирославом в руках у нее чаша, ласково смотрит на нас, улыбается, и голос её звучит торжественно и мягко, аж скрипит на моих зубах от этой сладости:
— Да будет ваш союз крепок, как древние дубы, да пребудет с вами благословение богов, да пребудет с вами лад, да будет дом ваш полной чашей, да наполнится ваш дом радостью и детьми здоровыми!

Я выдавливаю улыбку и киваю, едва слышно благодарю. В искренность ее пожеланий не верится совсем. Руки дрожат, и я прячу их под расшитым краем сарафана.

Мирослав рядом со мной молчит. Он даже не смотрит в мою сторону, только хмуро отпивает мёд из резной чаши, снова и снова. Лицо его замкнуто, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд устремлён куда‑то вдаль, будто меня здесь вовсе нет. Он старается меня не видеть. Делает вид, будто я не живая девушка, а часть этого богатого убранства: вышитый рушник, резная чаша, венок из калины на стене. От этого становится ещё страшнее. Почему он на это согласился? Ведь он был волен в своем выборе? Или он выполняет волю родителей? Приказ царицы?

Боковым зрением вижу, как княгиня Заряна, его мать, внимательно изучает меня. В её зеленых глазах какая‑то тихая тревога. Будто она видит во мне хрупкую веточку, готовую сломаться от первого сильного ветра, или же наоборот - угрозу для своего единственного сына. Рядом с Заряной перешёптываются старшие сёстры Мирослава, все как на подбор красивые сильные ведьмы жизни. Намного сильнее меня. И опять меня посещает мысль, зачем такому сильному семейству слабосильная ведьма?

Сестры Мирослава бросают на меня короткие взгляды, чуть склоняют головы друг к другу, шепчутся, и в их лицах читается и любопытство, и беспокойство за младшего брата.

Князь Ратмир, отец жениха, ещё не совсем здоров. Это видно по его бледным, запавшим щекам, лихорадочному блеску глаз, но как ведьма, я чувствую, что он поправляется. И это меня очень радует, ведь от его состояния будет зависеть насколько сильно меня будет ненавидеть мой муж. От былого проклятия не осталось следа, Ратмиру нужно только набраться сил. Приглядываюсь внимательнее, и вижу недовольство в серых глазах. Князь против этой женитьбы. Но он поднимает чашу и произносит тост за наш союз. Гости подхватывают, гремят чаши, звучат пожелания счастья и благополучия. А мне кусок в горло не лезет, хоть я и отвлеклась немного. Передо мной стоит чаша с мёдом и блюдо с румяными пирогами, но я не могу заставить себя прикоснуться ни к тому, ни к другому.

Мирослав снова пьёт, уже не так сдержанно. Мёд льётся в его чашу, он отпивает большими глотками, всё так же не глядя на меня. Он раскраснелся, глаза помутнели. Я сжимаю пальцы под столом, стараясь унять дрожь. Никак не могу успокоиться. В голове крутятся страшные мысли: что будет после пира? Что ждёт меня в брачной ночи, когда смолкнут гусли и погаснут лучины? Он не сказал мне ни слова за весь вечер ни доброго, ни злого. Его молчание тяжелее любых упрёков. Лада, во что я ввязалась? Доживу ли я до рассвета?

Звучат песни, гусляры перебирают струны, гости смеются, кто‑то затевает хоровод. А я сижу, прямая, напряжённая, и ловлю на себе взгляды: то сочувственный, то любопытный, то настороженный. И только Мирослав остаётся ко всему равнодушен, кроме мёда в своей чаше.

Я глубоко вздыхаю, пытаюсь собраться с силами. Нужно держаться. Нужно быть сильной. Но страх всё равно холодными пальцами сжимает сердце и не отпускает. Незаметно для окружающих стараюсь спрятать нож со стола в складках сарафана. Кажется, получилось. Не знаю, зачем он мне, ведь если пораню княжича, то помощи мне не видать, но с ножом как-то спокойнее.