Перо Жар-птицы

Глава 22. Первая брачная ночь

В комнате — полумрак, лишь несколько свечей мерцают в подсвечниках, бросая дрожащие тени на резные сундуки и расшитые покрывала.

Мирослав идёт к широкому ложу, но не садится — останавливается у края, сжимая и разжимая кулаки. Я остаюсь у двери, прижимая ладони к груди. В горле пересохло, пальцы дрожат.

— Княжич… — тихо начинаю я, но он резко оборачивается.

— Молчи, — хрипло бросает он. Голос звучит глухо, будто из‑под воды, и в нём слышится не только злость, но и какая‑то горькая усталость.

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю, вжимаясь в дверь. Меня начинает колотить крупной дрожью так, что зубы стучат. Мирослав замечает это, замирает, смотрит на меня, и на мгновение в его глазах мелькает что‑то, похожее на стыд. Но тут же лицо его снова темнеет.

— Ты чего жмёшься, как мышь? — цедит он сквозь зубы. — Думаешь, я тебя бить стану?

Если бы он знал, насколько он прав! Я молчу, не решаясь ответить, нащупывая рукой холодную рукоятку ножа, готовясь выставить его перед собой. Княжич тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть хмель и раздражение.

— Не бойся, — уже тише говорит он. — Я не трону тебя. Матушка говорила, что тебе тяжело пришлось. Я слабых не обижаю, но и на дружбу не рассчитывай, не после того, что ты сделала. Тебя мне навязали.

Он отворачивается, медленно идёт к ложу и опускается на край, сгорбившись. Плечи его опускаются, и вдруг он кажется не грозным княжичем, а просто уставшим, измученным мальчишкой. Видимо, и ему эта свадьба далась нелегко.

Я стою, не зная, что делать. Страх понемногу отступает, уступая место растерянности. Осторожно, едва дыша, я делаю несколько шагов вглубь комнаты и замираю. Только сейчас замечаю ржаные снопы, мешки с мукой, поленья под брачным ложем для плодородия, кочергу для отпугивания нечисти. В углу на маленьком столике - блюдо с курицей и хлебом.

-Почему?-хрипло спрашиваю.

Но он слышит и понимает, что я имею в виду.

На губах скользит злая усмешка, или это тень от свечей так играет.

-Много будешь знать - скоро состаришься, - резкий ответ.

Я так и стою посреди комнаты. Оправдываться я не хочу, да и он не горит желанием меня слушать. Я вижу, что раздражаю княжича. Или уже князя Белолесья? Пользуясь тем, что он задумался рассматриваю его, пытаясь что-то понять о его нраве. Ведь это третий раз, как я вижу его.

Он стягивает сапоги — медленно, размеренно. По традиции это должна была сделать я… но ноги будто к полу приросли. Да и не хочется. Показывать покорность и послушание не намерена, да и не смогу больше. Только получила свободу, и на тебе... Новый муж.

Смотрю на него украдкой. Он красив — не по годам красив. Русые волосы чуть растрёпаны, зелёные глаза в свете свечей кажутся ещё ярче, длинные чёрные ресницы отбрасывают тонкие тени на загорелые, обветренные щёки. Видно, что не сидит в тереме: лицо такое, будто он каждый день встречает рассвет в полях или скачет верхом за городскими стенами. Хотя по рассказам Акулины так и есть. Жилистый, крепкий, с широкими плечами— даже через кафтан угадываются мышцы.

Мне вдруг становится ещё страшнее. Он моложе меня на два‑три года, но выглядит таким уверенным, сильным… Хотя совсем мальчишка. А я, уже княгиня, мать, стою тут, словно испуганная лань. В голове крутятся слова матушки, сказанные еще в моем детстве, до первого замужества: «Будь покорна, будь смиренна, уважай мужа своего». Не помогли мне ни покорность, ни смирение, не спасли от злобы и кулаков Хотена. И сейчас не помогут, только я сама себе помочь смогу.

-Так и будешь столбом стоять?- бросает княжич через плечо.- Кровать широкая, авось поместимся.

Крадучись подхожу и присаживаюсь на самый краешек.

-Давай спать что ли будем, жёнушка,- голос Мирослава сочится язвительностью.

Не обращая на меня внимания он снимает кафтан и портки, оставаясь в исподней рубашке, ложится на край постели, укрываясь одним из покрывал.

Я наблюдаю за ним из-под опущенных ресниц, и продолжаю сидеть, не зная, что мне делать, готовая в любой момент, если он потянется ко мне, спрыгнуть с кровати. Княжич видит мою нерешительность, вздыхает, встает и задувает свечи. Темнота накрывает нас темным саваном. Слышу шаги Мирослава к кровати, чувствую, как она слегка прогибается. Я как натянутая струна на гуслях. Но княжич ложится и меня не трогает.

Быстро стаскиваю сапоги, сарафан, оставаясь только в нижней рубашке и ныряю под второе покрывало, заворачиваюсь в него, как гусеница в кокон, укладываясь на самый край ложа. Нож прячу под подушку. Мало ли...

Когда глаза привыкли к темноте, украдкой смотрю на муженька, он повернулся ко мне спиной и, судя по ровному дыханию, уже спит.

Усталость накатывает на меня чёрной волной, и я несмотря на все свои страхи и волнения, тоже проваливаюсь в странный сон.

Я вижу поляну на опушке леса, на которой я встречалась с Радославой, такую светлую, летнюю, залитую солнцем, что слепит глаза. Трава сочная, изумрудная, цветы качаются на ветру, будто кивают мне. Воздух пахнет мёдом и свежей листвой. На мгновение становится так спокойно, так легко… Я вздыхаю полной грудью, чувство свободы окрыляет.

Но вдруг всё меняется. Солнце гаснет, словно его накрыли тёмной вуалью. Тени удлиняются, вытягиваются ко мне, как живые. Воздух тяжелеет, становится сырым и холодным. Мне не по себе — сердце начинает биться чаще, ладони потеют.

Из чащи, из густого серого тумана, выступает фигура. Шаг за шагом — медленно, неотвратимо. Я узнаю его, и внутри всё леденеет. Это Хотен, мой первый муж. Тот, кого я… кого я убила.

Его лицо бледное, почти прозрачное, глаза — пустые, безжизненные. Он протягивает ко мне руки — ледяные, неживые. Пальцы почти касаются моей кожи, и от этого прикосновения по телу пробегает мороз, сковывая мышцы.

— Ясеня… — шепчет он голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Я тебя наконец-то нашёл , дорогая моя… Теперь нам будет весело...

Жуткая улыбка перекашивает его лицо.