Перо Жар-птицы

Глава 23. Новая семья

Когда я просыпаюсь утром, солнце уже высоко. Я сладко потягиваюсь, забывая, что теперь делю ложе с другим, совершенно чужим мне человеком. Мгновенно спохватываюсь, и с облегчением понимаю, что Мирослава нет в постели.

Я встаю, умываюсь в приготовленном тазу, и кличу челядинку помочь мне одеться. Потом прошу принести мне завтрак. Пока завтракаю собираюсь с мыслями. Хватит сидеть в горнице, Мирослав не убил в первую ночь, вряд ли убьёт во вторую. Что-то им нужно от меня, кроме Алатырь-камня. Ну а мне нужно войско, и пора посмотреть, что там собирает царица Любава.

После завтрака я выхожу из терема в сад. Как сообщила мне Акулина каждое утро на площади за царским теремом проводят смотр войск, и лучше всего это видно из сада. Отпускаю провожавшую меня челядинку , неспешно прогуливаюсь в сторону, которую указывала молочная сестра. Дохожу до забора. Он крепкий, высокий, ничего через него не увидишь, если не знаешь секрет. Оглядываюсь по сторонам, спрашиваю сад - рядом никого нет. Отступаю в заросли боярышника. Там в заборе, как раз на высоте моего роста кто-то проделал отверстие.

Я прижимаюсь к шершавым доскам забора, и затаив дыхание заглядываю наружу.

Сквозь дыру открывается вид на широкий двор, где проходит смотр дружины. Мирослав стоит в центре, прямой как стрела, в бликах утреннего солнца. Его волосы чуть колышатся на ветру, а рука твёрдо лежит на рукояти булатного меча. Я невольно ловлю себя на мысли, что в этой позе он похож на древних героев, о которых слагают былины. Красив, но лучше эта красота будет подальше от меня.

Дружинники выстраиваются ровными рядами. Слышу чёткие команды князя, слова доносятся приглушённо, но властность в голосе Мирослава не спутать ни с чем. Когда только командовать научился. Мальчишка же совсем. Воины переступают с ноги на ногу, доспехи поблёскивают, щиты выставлены вперёд, копья подняты ровно, как по струнке.

Вглядываюсь в лица: молодые, почти мальчишеские, и суровые, изрезанные шрамами. Кто‑то украдкой отирает пот со лба, кто‑то сжимает рукоять меча чуть сильнее обычного. Но стоит Мирославу сделать шаг вперёд и что‑то коротко бросить, и все замирают, словно отлитые из бронзы. Все как на подбор: рослые, крепкие, с булатными мечами.

Князь обходит строй, задерживается возле одного из дружинников, что‑то говорит ему — вижу, как парень краснеет, но расправляет плечи ещё шире. Мирослав кивает одобрительно и идёт дальше.

Ветер шевелит мои волосы, щекочет щёку, но я не шевелюсь. Дышу едва слышно, боясь пропустить хоть миг этого действа. В груди что‑то трепещет: предвкушение битвы, разгрома Чесслава, надежда на свободу от черного ведовства для моего Белолесья.

Смотрю, как Мирослав поднимает руку, и дружина разом делает шаг вперёд. Звук тяжёлых сапог по земле отдаётся эхом, и на мгновение мне кажется, что даже воздух вокруг сгущается от этой мощи. Я улыбаюсь про себя и ещё плотнее прижимаюсь к щели, ловя каждое движение, каждый жест. Я купила это войско ценой своей свободы, и я должна быть уверена, что не прогадала.

Дружинники еще долго маршируют на плацу, дружно чеканя шаг. Потом они приступают к тренировкам с мечом. Мои отец и братья тоже так делали каждый день, а я любила наблюдать. Я задумываюсь, вспоминая своих любимых, и не замечаю, как Мирослава вызвал на тренировочный бой крупный дружинник со светлыми вьющимися волосами чуть недостающими до плеч. Он стоит спиной, но что-то смутно знакомое мерещится мне. Вдруг этот дружинник резко оборачивается и смотрит прямо туда, где я прячусь за забором, словно видит меня. Сердце пропускает удар. Это тот парень, который помог мне встать из лужи. Ладимир, кажется. Он отворачивается и принимает боевую стойку. Я с любопытством еще больше прижимаюсь к щели. Мирослав более стройный, не так широк в плечах. Ладимир кажется крупнее, но он и старше, зим на семь-восемь. Княжич снимает кафтан и бросает его одному из дружинников.

Мирослав атакует первым, стремительный выпад, клинок устремляется к плечу Ладимира. Тот парирует легко, почти небрежно, и тут же отвечает серией быстрых ударов: раз — в голову, два — ложный замах, три — резкий боковой удар. Мирослав отступает на шаг, уклоняется, меч его взлетает в ответ, звон стали разносится по двору. Слышатся одобрительные возгласы.

Я затаила дыхание. Как же красиво они двигаются! Мирослав — словно вихрь: стремительные атаки, резкие смены направления, каждый удар точен и выверен. Ладимир — напротив, спокоен и расчётлив: он не спешит, ждёт, уворачивается в последний момент, а потом наносит контратаку — плавную и неотвратимую.

Вот Мирослав делает обманное движение, заставляет Ладимира открыть бок, — но тот предугадывает замысел: шаг в сторону, поворот корпуса, и клинок княжича лишь чиркает по кожаной нашивке на плече. В ответ Ладимир проводит серию выпадов — один, второй, третий, — Мирослав парирует их с трудом, отступает, но тут же бросается вперёд, заставляя дружинника отступить.

Их мечи сталкиваются снова и снова: звон, скрежет, вспышки стали. Мирослав наносит высокий удар, Ладимир блокирует его, отводит клинок в сторону и тут же пытается зайти сбоку. Княжич разворачивается, отбивает атаку, делает подсечку, Ладимир перепрыгивает, смеётся и отвечает стремительной чередой ударов, от которых Мирослав едва успевает уворачиваться.

Они кружат по площадке, словно в каком‑то диком танце: шаг вперёд, шаг назад, обман, парирование, контратака. Пот блестит на лицах, дыхание становится чаще, но ни один не уступает. Движения всё так же чётки, удары всё так же опасны, хотя оба явно сдерживаются, помня, что это лишь тренировка.

Наконец, после особенно долгого обмена ударами, Мирослав резко отступает, поднимает меч остриём вверх в знак прекращения боя. Ладимир тут же делает то же самое. Они стоят друг против друга, тяжело дыша, но улыбаются. Кланяются друг другу, сначала княжич, затем дружинник. Ничья.

Я невольно выдыхаю, оказывается, всё это время я почти не дышала. Сердце колотится, в груди — восторг. Какая техника, какая сила, какое мастерство! Давно не видала таких боев. Я ещё долго смотрю, как они о чём‑то говорят, хлопают друг друга по плечам, смеются. И опять воспоминания об отце и старших братьях накрывают меня. Становится горько, что больше я не увижу их тренировок.