Перо Жар-птицы

Глава 24. На красном крыльце

На другой день утром я встаю еще затемно, заря только-только разгорается на востоке, небо из тёмно‑синего становится алым, отливает золотом у горизонта, а воздух ещё хранит ночную прохладу и пахнет росой и сосновой хвоей.

Мирослава уже нет в горнице. Я даже не знаю, приходил ли он ночевать, так как рыдала, уткнувшись в подушку, и заснула очень рано прямо в сарафане на не разобранной постели. Быстро привожу себя в порядок, но глаза, как будто пчелы покусали, красные и отёкшие, видно, что вечером рыдала, даже холодная вода не помогла. Быстро перекусываю тем, что принесла челядинка, и выхожу на красное крыльцо. Акулина уже там, стоит с узелком в простом дорожном платье и узорчатом платке. Она необыкновенно хороша сегодня, полная грудь взволнованно вздымается, щеки раскраснелись. Многие дружинники не сводят с нее заинтересованного взгляда. Там же на крыльце уже стоят и Заряна с Ратмиром и дочерьми.

Внизу, на широком дворе, кипит жизнь: гремят доспехи, ржут кони, раздаются отрывистые команды. Дружинники выстраиваются рядами — блестят наконечники копий, поблескивают кольчуги в первых лучах солнца.

И вдруг мой взгляд выхватывает среди воинов княжича Мирослава. Он восседает на высоком гнедом коне, который переступает с ноги на ногу, нетерпеливо мотая головой.

Мирослав так хорош собой, что дух захватывает. Русые волосы, чуть растрепанные ветром, обрамляют лицо, падают на лоб. Зелёные глаза яркие, как весенняя листва, внимательно следят за построением. Взгляд твёрдый, уверенный, движения чёткие и властные.

Он поднимает руку, и шум на мгновение стихает. Голос его, звонкий и твёрдый, разносится по всему двору:

— Стройся ровнее, братья! Щит к щиту, копье к копью! Пусть враг увидит не толпу, а стену стали!

Жизнь научила меня, что красивых мужчин нужно бояться. И я следуя этому уроку, отвожу взгляд. Смотрю на ратных.

Дружинники живо перестраиваются: слышатся шаги, лязг металла, одобрительные возгласы. Кто‑то подтягивает подпругу, кто‑то проверяет меч в ножнах. Но мой взгляд опять перескакивает на Мирослава.

Княжич кивает, удовлетворённо улыбается краешком губ и проводит ладонью по гриве своего коня. Солнце касается его волос, золотит их, подчёркивает чёткость линий лица. Он снова подаёт команду, и дружина, выровняв ряды, замирает в ожидании царицы.

На красное крыльцо, ступая плавно и величаво, выходят царица Любава и её дочь Лагода.

Царица Любава облачена в роскошный шелковый сарафан синего цвета, расшитый серебряными нитями и мелким речным жемчугом, на плечах у неё тяжёлая бархатная накидка с меховой оторочкой: тёмный соболь лежит густыми волнами. Голову венчает кокошник с ажурным серебряным узором, в который вкраплены небольшие аметисты. В ушах — крупные серьги с теми же камнями, на шее — массивное ожерелье из нескольких рядов жемчуга и серебряных звеньев.

Пальцы унизаны перстнями, а в руках она держит расшитый платок — знак благословения.

Рядом с ней стоит Лагода, юная, стройная, с румянцем на щеках. На ней платье из тонкого льняного полотна цвета молодой травы, поверх — сарафан из малинового шёлка с золотой вышивкой по вороту и рукавам. Волосы Лагоды заплетены в длинную косу, украшенную нитями мелкого жемчуга и шёлковыми лентами, малиновой и золотой.

Я наблюдаю за ними, склонив в полупоклоне голову. С огорчением понимаю, что я в своем дорожном платье без обильной вышивки и украшений по сравнению с Лагодой выгляжу бродяжкой. А ведь войска идут на защиту моего княжества.

Лагода, едва оказавшись на крыльце, тут же находит глазами Мирослава. Бросает на него быстрый, но выразительный взгляд,влюблённый, трепетный, полный затаённой нежности и жгучей ревности. Она чуть опускает ресницы, потом снова смотрит на княжича, и на губах её мелькает едва заметная улыбка. Предчувствие какой-то гадости от царевны скребёт сердце.

Царица Любава делает шаг вперёд, поднимает руку, взмахивая платком, и во дворе мгновенно наступает тишина. Её голос, спокойный и властный, разносится над замершей дружиной:

— Слушайте меня, воины Красногорья! Вы — опора земли нашей, щит её и меч. Идите с честью, стойте крепко, бейтесь отважно. Пусть воля ваша будет твёрже стали, а сердца — бесстрашны.

Она делает паузу, обводит взглядом строй, задерживается глазами на Мирославе и продолжает:

— Да хранит вас Перун — громовержец, дарует силу и победу в битве! Пусть Стрибог пошлёт вам попутные ветры, чтобы стяги наши реяли гордо, а стрелы летели метко! Да поможет вам Даждьбог — пусть его свет озаряет ваш путь, а утреннее солнце даёт силы для подвига!

Царица склоняется в поклоне к земле:

— Мать‑Сыра‑Земля, прими жертвы наши, укрепи ноги воинов в бою, дай им стойкость и выносливость. Пусть Велес хранит коней ваших, чтобы не спотыкались они на дальних дорогах, а Род благословит наш род, чтобы память о подвигах ваших жила в веках! Защитите княжество Белолесье светлое, от нечисти и врага. Пусть победа будет за нами, пусть сгинет Чеслав, замысливший зло против земли нашей. Возвращайтесь с победой — и слава ваша будет жить в песнях сказителей!

Царица склоняет голову, осеняет дружину широким благословенным жестом. Лагода рядом с ней тихо шепчет молитву и вновь бросает взгляд на Мирослава, в нём и тревога, и надежда, и опять ревность, вспыхнувшая черным на дне зрачков, и что-то очень дерзкое, опасное... Для меня...

Воины отвечают единым возгласом:

— За Красногорье! За Белолесье! За царицу! За победу!

Мирослав, сидя в седле, кивает царице с глубоким уважением, касается рукой груди в знак благодарности. Заря тем временем разливается по небу всё ярче, золотит шлемы воинов, играет бликами на копьях, день начинается, и поход вот‑вот начнётся.

Оглядываю собравшихся на крыльце, княгиня Заряна шепчет волшбу. Чувствую как разливается защитная магия жизни, и тянется тонкими нитями к Мирославу и ... ко мне. Удивлённо вскидываю брови. И где-то глубоко совесть начинает меня грызть за мысли о вепре.