Перо Жар-птицы

Глава 29. Ожидание бури

Я выхожу из покоев матушки, сердце всё ещё трепещет от тревоги и любопытства. Где искать Мирослава? Оглядываюсь по коридору и замечаю его у окна: он стоит, скрестив руки на груди, и задумчиво смотрит во двор, где воины расставляют дозоры. Русые волосы опять взъерошены.

— Мирослав, — тихо зову я. — Матушка хочет поговорить с тобой наедине. Просит тебя пройти к ней.

Он оборачивается, кивает без слов и идёт за мной. По дороге я стараюсь собраться с мыслями, но волнение не даёт сосредоточиться. Что скажет матушка? Как воспримет его? Вдруг заметит, что он похож на Хотена? Тогда нужно будет думать, как от него избавиться, а расстраивать Заряну не хочется. Очень уж понравилась мне княгиня.

У дверей покоев я останавливаюсь.

— Она ждёт тебя внутри, — шепчу я. — Я подожду здесь.

Мирослав слегка улыбается в знак поддержки и уверенно ступает за порог. Дверь закрывается, и я остаюсь одна в просторном коридоре, украшенном старинными гобеленами и светильниками с янтарным стеклом.

Время тянется мучительно медленно. Я прислоняюсь к стене, прислушиваюсь к приглушённым голосам за дверью. Различить слова не получается, только интонации: спокойный, ровный голос матушки, сдержанные ответы Мирослава. Иногда слышится пауза, будто кто‑то обдумывает следующий вопрос.

Я умираю от любопытства: о чём они говорят? Проверяет ли матушка его намерения? Спрашивает о планах на будущее? Пытается понять, достоин ли он быть рядом со мной? Мысленно перебираю все возможные темы, но ни одна догадка не приносит успокоения.

Наконец дверь открывается, и Мирослав выходит. Он выглядит спокойным, даже чуть улыбчивым. Кивает мне и тихо говорит:

— Твоя матушка — мудрая женщина. Мы хорошо поговорили.

Он делает шаг в сторону, уступая мне дорогу, и я, не удержавшись, захожу внутрь.

Матушка сидит у окна, в кресле с высокой резной спинкой, и перебирает нити янтарного ожерелья, а это самый верный знак, что она размышляет о чём‑то серьёзном. Увидев меня, она поднимает глаза и мягко улыбается.

— Ну, доченька, — начинает она, — я поговорила с твоим мужем.

Я замираю, жду её выводы. Не хочется брать второй грех на душу.

— Мальчик хороший, — продолжает матушка, — честный, рассудительный, с ясным умом. Видно, что умеет отвечать за свои слова. Но… слишком молод. Даже ты, Ясенька, его старше.

Она делает паузу, смотрит на меня внимательно.

— Он рассказал мне о воле Бабы Яги, о сделке с Любавой. И о том, как относится к тебе. Признаться, я ожидала увидеть самонадеянного юнца, жаждущего власти, а увидела человека, который понимает цену ответственности. Хорошо его воспитали князь Ратмир и княгиня Зарина.

Я облегчённо выдыхаю.

— Ты… одобряешь его, матушка? — осторожно спрашиваю я.

— Одобряю, это громко сказано, слишком уж он молод и горяч, — качает головой Веселина. — Но я вижу, что он не Хотен. Он не станет ломать тебя, не станет унижать. А это уже немало. В час войны нам нужны союзники, а не враги внутри дома.

Она встаёт, подходит ко мне и берёт за руки.

— Я приму его как твоего мужа, Ясеня. Надеюсь, что и ты смиришься с ним. Тяжело тебе будет после Хотена. Но и я за твоего отца вышла по велению батюшки, это потом мы полюбили друг друга. Надеюсь, Лада поможет, и у вас всё сложится.

— Спасибо, матушка, — шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Мне страшно, и принимать кого-то и привыкать очень не хочется. Хотя понимаю, что выбора у меня нет.

В этот момент в коридоре раздаются шаги, это слуги готовятся накрывать стол к вечерней трапезе. Матушка улыбается.

— Пойдём, доченька. Пора собираться к ужину. Зови, пусть Мирослав присоединится к нам, сегодня мы будем есть все вместе, как одна семья.

Вечерняя трапеза проходит в большой светлой горнице княжеского терема. Стол накрыт щедро: румяные караваи, запечённая дичь, соленья в расписных глиняных горшках, мёд в резных ковшах, ягоды в серебряных блюдах. Слуги бесшумно снуют между гостями, подливают напитки, меняют тарелки.

Мы с Мирославом сидим рядом. Матушка настояла, чтобы мы заняли почётные места по правую руку от неё. Напротив — Беляй, несколько старших воевод и Ладимир. Славушка устроился рядом со мной: он то и дело тянет ручонку к яблокам и смеётся, когда я тихонько шепчу ему, что нужно сначала доесть кашу.

Матушка ведёт беседу легко и уверенно, расспрашивает Мирослава о пути из Красногорья, о состоянии дорог, о том, сколько воинов сможет выставить Любава в случае нужды. Мирослав отвечает сдержанно, но подробно, иногда подкрепляя слова короткими жестами. Видно, что матушка всё ещё изучает его ловит интонации, следит за выражением лица, оценивает манеру держаться.

А я… я едва могу сосредоточиться на разговоре. Потому что всё это время Ладимир не сводит с меня глаз.

Его взгляд тяжёлый, пристальный, будто он пытается прочесть что‑то во мне. Он почти не участвует в общей беседе, лишь изредка кивает в ответ на вопросы, а сам — смотрит. То на мои руки, когда я беру кубок, то на лицо, когда я смеюсь какой‑то шутке Славушки. И в этом взгляде не просто внимание. В нём есть что‑то затаённое, почти болезненное.

Я стараюсь не замечать, улыбаюсь матушке, отвечаю на её вопросы, глажу по голове сына. Но каждый раз, когда я случайно поднимаю глаза, встречаюсь с этим жёлтым взглядом, и внутри всё сжимается.

Трапеза подходит к концу. Матушка поднимается, и как старшая в роду, благословляет ужин, и все начинают расходиться. Мирослав подходит ко мне, когда я уже собираюсь подняться наверх, чтобы уложить Славушку.

— Ясеня, — тихо говорит он, — пойдём на стену. Хочу показать тебе, как идёт подготовка к осаде. Ты должна знать, что мы сделали и что ещё предстоит.

Я киваю и иду за ним. Быстро он разобрался что у нас и как, немного ревниво отмечаю про себя. Мы поднимаемся по крутой деревянной лестнице на крепостную стену Белолесска. Вечерний воздух свеж и прозрачен, пахнет сосновой смолой и дымом костров.

Мирослав ведёт меня вдоль зубцов, показывая укрепления.