Перо Жар-птицы

Глава 31. Первая битва

Солнце стоит в зените, когда с дозорной вышки раздаётся тревожный крик: «Идут! Враг идёт!» Я стою рядом с Мирославом на главной башне Белолесска. Сердце сжимается, но я стараюсь не показывать страха. Внизу, у опушки леса, войско Чеслава приходит в движение, словно тёмная река, что вот‑вот затопит наш город.

Сначала я вижу лишь шевеление в лесу, будто сама чаща задвигалась, задышала тяжёлым, зловещим дыханием. Затем из‑за деревьев выступают первые ряды: конные воины в чёрных доспехах. Их копья подняты, острия блестят на солнце холодным, безжалостным светом.

Вместе с ними идут колдуны, их не меньше дюжины. Один из них поднимает посох, увенчанный черепом неизвестного зверя, и на мгновение между деревьями вспыхивает синее пламя, обжигая листву. Это выглядит... впечатляюще страшно.

За колдунами шагают мертвецы — нежить, лишённая воли, но наделённая неумолимой силой. Они движутся будто куклы на ниточках: шаг, пауза, шаг. Лица обезображены, глаза пустые, но в них горит холодная, чуждая воля. Некоторые — старые воины, в проржавевших кольчугах, другие — простые крестьяне, застывшие в предсмертных муках. Они не устают, не чувствуют боли, идут вперёд неумолимо, как сама смерть.

По бокам от основной колонны скользят тени — призрачные создания, от которых веет могильным холодом. Они то появляются, то растворяются в воздухе, оставляя после себя иней на траве и камнях. Их не возьмёшь стрелой, не остановишь мечом, только освящённая сталь или сильная магия может их ранить. Среди них мне мерещится Хотен.

Следом идут лучники в чёрных доспехах. Их стрелы с чёрными оперениями уже наложены на тетиву. Они двигаются мерно, без суеты, будто знают, что победа уже предрешена. Будто мы сдадимся без боя.

Среди войска мелькают огромные псы с горящими глазами. Пасти раскрыты, из них капает ядовитая слюна, оставляющая выжженные следы на земле.

В центре колонны — сам Чеслав. Он едет верхом на чёрном жеребце, в доспехах цвета воронова крыла. Шлем скрывает лицо, но я чувствую его взгляд, холодный, расчётливый, беспощадный. Он пронзает меня как стрела. Вцепляюсь пальцами в ограду, так что белеют костяшки.

Мирослав мгновенно преображается. Лицо становится суровым, взгляд — острым, голос — громким и властным:
— Поднять стяги! Зажечь сигнальные огни! Лучникам — занять позиции! Катить котлы с кипящей смолой к стенам! Воинам — к оружию!

Воины суетятся, но без паники, каждый знает своё место. Ладимир уже бежит вдоль стены, проверяет готовность защитников, выкрикивает короткие команды:
— Щиты выставить! Стрелы на тетиву! Следить за колдунами, бить в первую очередь по ним!

Мирослав оценивает угрозу и сразу начинает действовать. Он отдаёт приказ лучникам ответить залпом. Десятки стрел взмывают в воздух и обрушиваются на наступающих. Первые ряды дрогнули, но мертвецы идут вперёд, не обращая внимания на раны.

— Лить смолу на тех, кто подбирается к стенам! — командует Мирослав.

Костры вспыхивают, обливая нападавших горящей жижей. Крики боли и шипение смолы смешиваются с рёвом битвы. Мирослав высылает отряд конных дружинников во главе с опытным воеводой, чтобы ударить по флангу, не дать окружить город. Конница вылетает из ворот и врезается в ряды вражеской пехоты, заставляя их перестраиваться.

Он лично возглавляет группу воинов у западных ворот, где натиск сильнее всего. Но вдруг я замечаю, как Мирослав на мгновение замирает, закрывает глаза. Воздух вокруг него сгущается, становится тяжёлым. Я знаю: он начал колдовать. Тёмная магия, мощная и древняя, исходит от него волнами. Я чувствую её, она давит, прижимает меня к земле. Но больше никто так как я не реагирует. Я же чувствую, как по спине льётся пот, а перед глазами пляшут тёмные пятна.

Мирослав поднимает руку, и над нашими стенами вспыхивает огненный щит, не голубой, как бывает от светлых заклятий, как было у моего батюшки и братьев, а тёмно‑красный, пульсирующий. Он отталкивает тёмные чары колдунов Чеслава, рассеивает их заклятия. Один из вражеских чародеев вдруг хватается за голову, кричит и падает на землю, Мирослав сломал его волю. Насколько же он силён! Не верится просто.

Я не умею колдовать защитные или боевые заклятья, но знаю, как просить о помощи. Оборачиваюсь к Лесу, протягиваю руки, шепчу:
— Лес‑батюшка, родной, помоги нам! Защити Белолесск, задержи врага!

И Лес откликается.

Сначала я едва замечаю это, лишь лёгкое шевеление ветвей на опушке, будто по Лесу пробежал внезапный порыв ветра. Но ветер-то стоит, не шелохнётся, значит, дело не в нём. Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь к тому, что происходит там, за линией деревьев.

Ветви огромных елей и сосен шевелятся всё сильнее — не хаотично, а будто по какому‑то древнему, забытому людьми ритму. Они изгибаются, тянутся вперёд, словно руки пробуждающегося великана. Длинные лапы елей, усыпанные иглами, протягиваются к наступающим мертвецам.

Одна из ветвей, толстая, как рука богатыря, с размаху обрушивается на ближайшего мертвеца. Тот даже не успевает отреагировать, сучья обвивают его, сдавливают, ломают проржавевшие доспехи. Другой мертвец пытается шагнуть вперёд, но корни, толстые и тёмные, вырываются из земли прямо у него под ногами. Они оплетают голени, обвиваются вокруг колен, стягиваются, будто живые верёвки, и рывком валят нежить на землю.

Лес оживает повсюду вдоль опушки. Сосны склоняют свои тяжёлые кроны, их ветви хватают колдунов за плащи, дёргают их назад, мешают читать заклятия. Могучие дубы, веками стоявшие недвижно, теперь шевелят корнями, те выползают из‑под дёрна, извиваются, как змеи, и хватают за ноги призраков. Тени, скользящие рядом с мертвецами, шипят, пытаясь ускользнуть, но корни настигают и их, обвивают, затягивают в землю, заставляя раствориться в чёрной почве.

Я чувствую, как сама земля под ногами чуть дрожит, это Лес дышит, движется, встаёт на защиту. Он помнит старые договоры, помнит кровавые клятвы, данные нашими предками... и мной... И теперь он платит долг.