Перо Жар-птицы

Глава 34. Кровавый рассвет

Ладимир идёт впереди, освещая путь факелом. Пламя трепещет, отбрасывает на каменные стены коридора причудливые тени, будто духи древних охранителей сопровождают нас в этом подземном пути. Слышно, как капает вода где‑то в глубине, как шуршат в темноте неведомые твари, но мы не обращаем на них внимания — страх перед врагом куда сильнее. Стены подземного хода сложены из старого камня, местами поросшего мхом; на ощупь он холодный и влажный, будто хранит в себе вековую сырость подземелья. В некоторых местах свод опускается так низко, что Ладимиру приходится пригибаться, а княгиня Веселина едва не задевает его краем плаща. Под ногами — утоптанная земля, перемешанная с мелкими камнями; иногда хрустит под сапогами мелкий щебень, и мы невольно вздрагиваем, боясь, что звук донесётся до врагов. Воздух здесь тяжёлый, спёртый, пахнет глиной, прелью и чем‑то ещё — древним, забытым, будто сам ход помнит тех, кто рыл его столетия назад. Дышать трудно, и я ловлю себя на мысли, что всё чаще поднимаю голову, будто надеясь увидеть над собой небо, а не каменный свод.

— Идёмте, — шепчет Ладимир, оборачиваясь к нам. — Тут недалеко уже. Ход этот старый, ещё прадеды ваши его рыли, на случай осады. Он выведет нас за лес, к старой тропе. Мы через него делали вылазки, я хорошо его знаю.

Я крепче прижимаю к себе Славушку. Он молчит, только цепко держит меня за руку, и я чувствую, как мелко дрожат его пальчики. Но не плачет — мой храбрый мальчик, в кого ты такой? Уж не в Хотена явно. Хотен только слабых кошмарил.

— Терпи, родной, — шепчу я ему на ухо. — Ещё немного, и будем на воле.

Княгиня Веселина идёт следом, дышит тяжело, но не жалуется. Я так и не успела подлечить ей грудную жабу. Нужно будет в дороге воспользоваться силой Леса. Акулина держится за руку княгини, то и дело оглядывается назад, словно боится, что кто‑то преследует нас в этой тьме.

И вдруг — резкий шум!

Мы все замираем как вкопанные. Сердце у меня подскакивает к горлу, руки холодеют. Звук разрывает тишину будто треск, шелест, хлопанье чего‑то лёгкого, но стремительного. Он раздаётся прямо над головой, эхом отдаётся в тесном пространстве хода.

— Что это?! — едва слышно шепчет Акулина, и голос её дрожит.

Княгиня бледнеет ещё сильнее, прижимает руку к груди. Славушка вцепляется в мою юбку, жмётся ближе. Даже Ладимир на мгновение застывает, вскидывает факел выше, вглядывается в темноту.

— Тихо, — говорит он негромко, но твёрдо. — Не пугайтесь. Это всего лишь летучая мышь.

И верно: в свете факела мелькает тёмная тень — маленькое существо с кожистыми крыльями проносится над нами, задевает кого‑то за волосы и исчезает в глубине хода, оставив после себя лишь слабый шорох.

— Ох, Лада помилуй… — выдыхает Акулина, осеняя себя защитным знаком дрожащей рукой. — Думала, враги нас настигли…
— Успокойтесь, добрые люди, — мягко говорит Ладимир. — Ход этот давно не использовался, вот и завелись тут разные твари. Но они нам не помеха. Идём дальше.

Он снова поднимает факел, и мы трогаемся с места. Славушка поднимает голову:
— Матушка, а летучие мыши злые?
— Нет, родной, — отвечаю я, поглаживая его по голове. — Они просто живут тут, в темноте. Боятся нас не меньше, чем мы их.
— А они к нам в Красногорье полетят?
— Может, и полетят, — улыбаюсь я. — Но мы их не будем трогать, и они нас не тронут.

— Матушка, — говорит он едва слышно, — а мы вернёмся потом в Белолесск?
— Вернёмся, родной, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя сама не верю ни единому сказанному мной слову. — Как только враг будет изгнан, как только Мирослав и воевода Беляй прогонят его прочь, обязательно вернёмся. Город наш, люди наши, дом наш, земля наша — мы их не оставим.

Княгиня Веселина слышит мои слова и кивает:
— Верно говоришь, Ясеня. Не в наших обычаях бросать родные места. Мы вернёмся.

Акулина тихо всхлипывает, но тут же берёт себя в руки:
— Простите, госпожа, прости, Ясеня… Просто страшно мне за всех. Но я верю: Боги нас не оставит, Лес нам поможет, а Мирослав с Ладимиром — люди надёжные.

Славушка прижимается ко мне, цепляется за подол сарафана. Я чувствую, как он дрожит, но молчит — только изредка поднимает на меня глаза, и в них читается немой вопрос: «Скоро ли конец?»
Ладимир останавливается у поворота, прислушивается, затем поднимает факел выше:
— Вот и развилка. Налево — к старому колодцу, направо — к выходу. Идём направо. Держитесь ближе, не теряйтесь в темноте.

Мы сворачиваем, идём гуськом — Ладимир впереди, за ним я со Славушкой, следом княгиня с Акулиной. Воздух становится свежее, пахнет хвоей и землёй, значит, выход близок. Слышится отдалённый гул: то ли эхо битвы, доносящееся через толщу земли, то ли сам ход дышит, провожая нас к спасению.

Наконец Ладимир останавливается, поднимает факел над головой:
— Пришли. Впереди лестница, а за ней — люк. Как откроем сразу в лес, к тропе. Держитесь крепче, ступени старые, могут шататься.

Я оглядываюсь назад, в тёмную глубину хода, будто надеясь увидеть силуэт Мирослава. В груди щемит, но я сжимаю руку Славушки и киваю Ладимиру:
— Веди нас, добрый воин.

Ладимир кивает. Мы подходим ближе. В неровном свете факела вижу перед собой древнюю лестницу, толстые дубовые перекладины вмурованы в каменные стены хода. Древесина потемнела от времени, кое‑где покрылась мхом, на нижних ступенях заметны глубокие борозды .

Ладимир первым ставит ногу на нижнюю перекладину, проверяет — держит ли. Затем начинает подъём, высоко поднимая факел, чтобы освещать путь. Пламя трепещет, бросает пляшущие тени на стены — кажется, будто древние камни оживают, шепчут что‑то на забытом языке.

— Идём по одному, — предупреждает Ладимир негромко. — Ступайте осторожно, держитесь за стены там, где можно. Я буду наверху, помогу каждому выбраться.

Первым поднимается он сам, затем подаёт руку княгине Веселине. Та, хоть и знатного роду, ловко ставит ногу на перекладину, придерживает подол плаща, чтобы не зацепиться. Видно, что старается не показывать страха, но пальцы её крепко впиваются в шершавую древесину.