Перо Жар-птицы

Глава 36. Предложение Ладимира

Мы с Ладимиром идём по лесу — тропа петляет между вековых елей, под ногами шуршит опавшая хвоя, где‑то вдалеке перекликаются птицы. Воздух свежий, напоённый ароматами смолы и влажной земли, но в груди всё равно тревога — она не отпускает, будто невидимая нить тянет обратно, к стенам Белолесска. Поначалу идём молча: я погружена в свои мысли о Белолесске, о Мирославе, о Славушке, а Ладимир, похоже, даёт мне время собраться с духом. Постепенно между нами завязывается беседа. Ладимир, обычно суровый и собранный, вдруг начинает шутить — рассказывает, как в юности чуть не свалился в реку, гонясь за лисой, и как потом сушился у костра в одной рубахе, а местные девки над ним потешались.

— Глянь‑ка, Ясеня, — указывает он на белку, прыгающую с ветки на ветку, — эта рыжая плутовка так быстро скачет, будто боится, что я у неё последний орех отберу! Да я и не претендую — у меня в котомке свой припас есть!

Я невольно улыбаюсь краешком губ, киваю:
— Да, пусть себе собирает. Лес большой, всем хватит.

Ладимир замечает мою улыбку и воодушевляется. Он делает вид, что прислушивается к пению птиц:
— Слышишь, как соловей заливается? Это он мне подсказывает, куда идти. Мол, «Ладимир, иди направо, там тропа короче, а слева — болото топкое!»
— А ты ему отвечаешь? — не удержавшись, спрашиваю я.

-Конечно! — с важным видом кивает он. — Говорю: «Спасибо, братец, но я лучше с Ясеней посоветуюсь — она у нас умная, да осторожная».

Я тихо смеюсь, и он расплывается в улыбке:
— Вот, другое дело! А то шла, будто на плечах гора лежит. Нельзя же всё время тревожиться — сердце надо иногда и радовать.

Он продолжает шутить. То покажет, как медведь мог бы ходить по лесу, то изобразит зайца, который испугался собственной тени и подпрыгнул до самой макушки ели.

Но когда он вдруг говорит:

— А знаешь, Ясеня, когда ты улыбаешься — будто солнышко сквозь тучи пробивается. Красивая ты, право слово, — я замираю.

Улыбка сходит с лица, я невольно отступаю на шаг, опускаю глаза, сжимаю пальцами край платка. Воспоминания о Хотене нахлынывают волной: его тяжёлые руки, грубые слова, страх, который сковывал меня годами…

Ладимир сразу замечает перемену, его лицо становится серьёзным, он делает шаг назад, поднимает ладони в примирительном жесте:
— Прости, Ясеня. Не хотел тебя смутить. Просто… просто правду сказал.

Я краснею, опускаю глаза, бормочу что‑то в ответ, но вижу, что за его шутками прячется что‑то другое. Взгляд его временами становится тяжёлым, задумчивым, он то и дело хмурится, будто борется с самим собой.

Он нарочито бодро шагает вперёд, снова начинает рассказывать какую‑то забавную историю, на этот раз про то, как в детстве пытался научить своего пса лаять по‑волчьи, а тот в ответ только смешно фыркал и вилял хвостом.

Мы выходим на небольшую поляну, где солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна. Ладимир вдруг останавливается, поворачивается ко мне и долго смотрит, пристально, серьёзно, будто хочет прочесть что‑то в моих глазах.

-Ясеня… — начинает он тихо, и голос его звучит непривычно мягко, почти робко. — А что, если… что, если мы не пойдём в Белолесск? Что, если просто вернёмся к боровичку, заберём Славушку и уйдём? Далеко-далеко, туда, где нас никто не найдёт. В глухие земли, где можно начать всё заново. Подальше от навязанного тебе мужа? От опасности? От Чеслава?

Он делает шаг ближе, берёт меня за руки:
— Будем жить втроём — ты, я и Славушка. Я стану его отцом, буду беречь вас обоих. Построим дом, разведём огород, может, скотину заведем. Будем встречать рассветы, провожать закаты, слушать, как Славушка смеётся… Разве не лучше это, чем вечно бежать, бояться, рисковать жизнями? Жить с человеком , который тоже женился на тебе по принуждению ? Разве не достойнее — просто жить, любить, растить сына?

Я стою, не в силах вымолвить ни слова. Его ладони тёплые, сильные, в глазах, искренность и надежда. Он говорит это не сгоряча, не в порыве, он думал об этом, взвешивал, мечтал о таком будущем. И в какой‑то миг сердце ёкает: а ведь и правда — как заманчиво звучит его предложение! Никаких больше тревог, никаких битв, только мир, покой и семья…

Но тут же перед глазами встают другие картины: Мирослав, его твёрдый взгляд и слова: «Мы встретимся в Красногорье», старый верный воевода Беляй на стенах, с мечом в руках, окружённый дружиной, жители Белолесска, которые верят, что их защитят, верят в меня, Славушка, который однажды спросит: «Матушка, почему ты бросила свой город, своих людей?»

Ладимир стоит передо мной, держит за руки, смотрит так искренне, так тепло — в глазах надежда, мечта о простом человеческом счастье: дом, семья, мирные дни… Его слова звучат заманчиво: «Будем жить втроём — ты, я и Славушка. Я стану его отцом, буду беречь вас обоих…»

Но в тот самый миг, когда он говорит это, внутри меня что‑то откликается, и это не волнение от его близости, не радость от предложения, а ясное, чёткое понимание: я не вижу никого рядом с собой, кроме Мирослава.

Воспоминания накатывают волной: вот Мирослав учит Славушку пускать камешки по воде в небольшом прудике в княжеском саду, терпеливо поправляет его руку, смеётся, когда малыш радостно визжит. Вот он стоит на стене Белолесска, ветер треплет его волосы, а взгляд — твёрдый, решительный, готовый защищать город до последнего. Вот он краснеет, когда я лечу его раны после стычки с нечистью. И я с каким-то ужасом понимаю, что я привыкла к нему, даже привязалась. И я не могу так подло с ним поступить. И я не могу представить рядом с собой Ладимира несмотря на все его достоинства.

Я медленно высвобождаю руки, смотрю Ладимиру в глаза:
— Ты добрый человек, Ладимир. И сердце твоё — золотое. Но я не могу. Не могу бросить Белолесск, не могу оставить Мирослава и Беляя в опасности. Я должна знать, кто предал нас, должна помочь городу. Я урождённая княжна, дочь княза Ярослава, я не могу бросить своих людей.