Перо Жар-птицы

Глава 37. Славка-черноголовка

После моего откровенного разговора с Ладимиром идти рядом с ним становится непросто. В воздухе повисает неловкость, которую он старательно пытается скрыть: шутит всё так же бодро, рассказывает истории о своих походах, делает вид, что ничего не изменилось. Но я‑то вижу, что в глазах его затаилась грусть, а улыбка теперь выходит чуть кривоватой, натянутой.

Я не знаю, куда деть взгляд, пытаюсь не смотреть на него, чувство непонятной вины давит, я ведь не хотела привлечь его. Я то смотрю под ноги, боясь споткнуться на неровной тропе, то поднимаю глаза к кронам деревьев, будто там найду ответы на все вопросы. Хочется что‑то сказать, утешить его, но какие слова тут подойдут? Я уже всё высказала — честно, без утайки.

И теперь остаётся только идти вперёд, чувствуя, как между нами повисла эта тонкая, почти невидимая, но ощутимая преграда.

Ладимир, словно уловив мои мысли, вдруг останавливается, оборачивается ко мне:
— Ясеня, — говорит он ровно, почти буднично, — не терзай себя. Я в порядке. Правда. Моё предложение было от чистого сердца, но раз ты выбрала иначе — значит, так тому и быть.

Я киваю, благодарно сжимаю его руку:
— Спасибо, Ладимир. Ты настоящий друг.

-Вот и славно, — он хлопает себя по бёдрам, снова становится собранным и деловитым. — Тогда давай думать, как нам подобраться к Белолесску.

Мы продолжаем путь и вскоре находим выход из подземного хода, тот самый, через который мы выбирались из города. Узкая щель между камнями, поросшая мхом, едва заметная в густых зарослях папоротника, а там люк, присыпанный прошлогодней листвой. Ладимир осторожно отодвигает прикрывающую щель ветку, заглядывает внутрь:
— Ход цел, непрошенных гостей не было. Идём?
— Подождём темноты, — решаю я. — Днём в городе опасно: Чесслав наверняка выставил дозоры, а его люди знают меня в лицо.
— Разумно, — кивает Ладимир. — Тогда устроимся неподалёку, передохнём да продумаем план.

Мы находим укромное место в стороне от хода под раскидистой елью, где нас не видно с тропы. Ладимир раскладывает на земле плащ, предлагает мне присесть:
— Отдохни пока. Я постою на страже.
— Давай по очереди, — возражаю я. — Ты тоже устал.
— Ладно, — соглашается он после короткой паузы. — По очереди так по очереди.

Сидим рядом, но уже не так близко, как раньше. Ладимир точит меч, проверяя лезвие на свет, затем мастерит факелы, а я перебираю в уме все известные мне факты: кто мог предать, кому был выгоден приход Чесслава, кто имел доступ к ключам от ворот… Но ответов у меня нет. Пока нет...

Солнце клонится к закату, тени удлиняются, лес наполняется вечерними звуками: шорохом листьев, криками птиц, улетающих на ночлег. Воздух становится прохладнее, пахнет дымом, видимо, в городе жгут костры или опять пожары.

— Пора, — наконец говорит Ладимир, поднимаясь. — Темнота — наш союзник.

Я встаю рядом с ним, поправляю платок, затягиваю потуже пояс. В груди холодит от смеси страха и какой-то отчаянной решимости. Ладимир бросает на меня короткий взгляд, словно проверяя не передумала ли я.

-Держись рядом, — шепчет он.

— Я знаю, — отвечаю я тихо. — Спасибо, Ладимир.

Он кивает, достаёт меч, и мы осторожно спускаемся в подземный ход. Впереди — тьма, неизвестность и опасность.

Мы осторожно идём по подземному ходу, шаги звучат глухо, факел Ладимира бросает неровные тени на каменные стены. Воздух спёртый, пахнет землёй и сыростью, но с каждым шагом всё сильнее пробивается запах гари, следы недавней битвы или новых стычек. Наконец видим впереди тусклый свет, и вот мы уже на городской улице.

Белолесск пуст. Только следы битвы и пожарищ напоминают о том, что здесь произошло: сломанные щиты, обломки копий, обугленные балки домов, пепел на мостовой. Вдалеке дымятся остатки торговых рядов, ветер носит клочья сажи. Мы прижимаемся к стенам, крадёмся от укрытия к укрытию. Ладимир впереди, я следом. Он подаёт мне знак: «Тише», — и мы замираем за углом, прислушиваясь. Тишина, лишь где‑то вдалеке раздаётся лязг доспехов, дозорные Чеслава патрулируют улицы.

Осторожно, вдоль стен, мы пробираемся к княжескому терему. Ладимир проверяет каждый поворот, подаёт мне руку, помогает перелезть через поваленный забор, и вот мы в княжеском саду.

Сад не тронул пожар, но он всё равно полумёртвый: деревья почернели, цветы поникли, трава пожухла. Я забрала его силы на лечение Славушки. Но среди этой печали, на ветке старого боярышника, наверное, единственного не погибшего растения в этом саду, сидит славка‑черноголовка. Она невелика, с изящным тельцем, покрытым серо‑бурым оперением, которое чуть светлее на груди. Голову украшает чёрная «шапочка», словно бархатный чепчик, а вокруг глаз — тонкие белые полоски, будто нарисованные кистью. Крылья тёмные, с едва заметными полосками, хвостик короткий, аккуратный. Птица сидит, чуть приподняв головку, распушила пёрышки, будто пытается согреться в этом увядшем саду. И вдруг она начинает петь. Её голос, чистый, звонкий, переливающийся, словно капля родниковой воды на фоне городской тишины. Трели льются одна за другой: то высокие, прозрачные, как утренний туман, то низкие, задумчивые, будто шёпот ветра в листве. В её песне слышится тоска по уходящему лету, надежда на весну, тихая радость, что она всё ещё жива среди этого запустения. Мелодия то взмывает вверх, то опускается, замирает на мгновение, и снова льётся, наполняя сад хрупкой красотой.

Ладимир тихо шепчет мне на ухо:
— Смотри, славка. Ты же ведьма жизни, попробуй через неё узнать что-то.

Я понимаю, про что он говорит. Ведьмы жизни могут видеть глазами животных, бабушка Радослава учила меня этому. Но у меня ничего не получалось, я ведь слабая ведьма, один раз вселилась в вепря, но тогда Лес мне помог. А этот сад… он полумёртв. Не поделится силой.

Я качаю головой:
— Не выйдет, Ладимир. Я слабая ведьма.

— А если я поделюсь с тобой силой? — неожиданно говорит он и протягивает руку. — Возьми мою силу. Я помогу.