Перо Жар-птицы

Глава 39. Мышь

— Ладимир, стой! — говорю громким шёпотом. — Ты кто?

Ладимир ухмыляется, в уголках его губ прячется горькая усмешка.

-Неужели еще не догадалась, Ясеня?

Его янтарные глаза сверкают огнём, будто в глубине зрачков пляшут язычки пламени. Я громко ахаю, невольно отшатываюсь и прикрываю рот рукой:

— Ты… серый волк? Оборотень?

Ладимир не отвечает, лишь чуть склоняет голову набок, но по его взгляду, по тому, как чуть подрагивают ноздри, я понимаю, что угадала.

— Но как? — шепчу я, и голос дрожит от изумления. — Ведь князья Озёрного княжества… их же никого нет в живых? Все погибли тогда...

Ладимир кривится, проводит рукой по лицу, словно стряхивает маску:
— Я байстрюк княжича Руслана. Успел он нагулять меня до своей гибели. Скрывался я долго, прятался, пока не настало время выйти на свет.

Мысли роятся в моей голове, путаются, сталкиваются друг с другом. Что‑то вертится на языке, какая‑то давняя история, слышанная в детстве от матушки… Я сглатываю и тихо спрашиваю:
— Того Руслана, что был женихом царицы Любавы? Что погиб от рук темного колдуна?

Ладимир опять молчит, не кивает, не отрицает, но по тому, как напрягаются его плечи, как темнеют глаза, я понимаю, что опять угадала.

-Это был ты? Ты помог мне добыть перо Жар-Птицы?-спрашиваю я, и в груди что‑то сжимается от внезапного озарения.

Оборотень кивает — коротко, почти незаметно. А я чувствую, как слёзы горячими дорожками бегут по щекам.

-Я... Спасибо тебе!- сама от себя не ожидая, я бросаюсь к Ладимиру и обнимаю его.

Он растерян, видно, не привык к таким проявлениям чувств. Неловко гладит меня по спине, чуть сжимает плечи, будто не знает, что делать.

— Ну‑ну, княжна, — говорит хрипловато, чуть смущённо. — Не стоит слёз. То было моё дело — помочь тебе.

Я шепчу слова благодарности сквозь слёзы, прижимаюсь к его плечу:

— Ты столько раз спасал меня… а я и не знала. Не понимала...А это был ты... Всегда ты...

Я отстраняюсь немного, вытираю слёзы рукавом:
— Почему не сказал раньше?

Ладимир вздыхает, смотрит куда‑то вдаль, за деревья:

— Ты бы побоялась тогда путешествовать с мужчиной, Ясеня. С волком тебе было проще.

Я понимаю, что он имеет в виду, и смущаюсь — щёки заливает румянец. Вспоминаю, как не раз засыпала у костра, зная, что рядом верный серый волк, что охраняет мой сон. А ведь это был Ладимир…

Ладимиру неловко, он замечает моё смущение и пытается перевести разговор на другую тему:
— Ясеня, ведьмы жизни и оборотни очень много могут вместе. Давай попробуем помочь Мирославу. Я опять поделюсь с тобой силой, а ты найди мышь и поищи её глазами — узнай, где прячут князя. Только давай уйдём из сада и спрячемся в другом месте. Здесь опасно, да и светать будет уж скоро.

Мы покидаем сад, пробираемся по тёмным улочкам опустевшего города. Наконец находим укромное место, это старый амбар на окраине, рядом со входом в подземный ход. Двери рассохлись, но держатся крепко, внутри пахнет сеном, зерном и мышиным помётом. Мы заходим, Ладимир плотно прикрывает дверь, подпирает её жердью, на всякий случай.

— Здесь нас не найдут, — говорит он. — Теперь закрой глаза и протяни мне руку.

Я делаю, как он велит. Ладимир берёт меня за руку, его ладонь тёплая, чуть шершавая. Он шепчет какие‑то слова на древнем языке, и я чувствую, как по венам разливается сила — горячая, волчья, дикая.В голове вспыхивают образы леса, ветра, луны…

— Теперь ищи, — шепчет Ладимир. — Найди мышь. Смотри её глазами.

Я сосредотачиваюсь, отпускаю сознание, как учила Радослава , и как у меня не получалось раньше, и вдруг вижу мир иначе: низкие потолки, щели в досках, крошки зерна на полу. Я — маленькая амбарная мышь. Нюхаю воздух, шевелю усиками, прислушиваюсь к шорохам.

Решаю идти на шум, он доносится издалека, но мой мышиный слух ловит его отчётливо. Выбегаю из амбара, шмыгаю вдоль стен домов, прячусь в канавах, перебегаю улицы. Вот и княжеский терем, массивный, мрачный, с выбитыми ставнями.

Проскальзываю в щель у основания стены, спускаюсь по старым ступеням в подвал. Воздух здесь сырой, холодный, пахнет железом, кровью и ... Мирославом. Я оказывается , помню его запах. В дальнем углу подвала находится темница: толстые брёвна, решётка, антимагические цепи, тускло мерцающие в свете факела.

Вижу Мирослава. Он прикован к стене, голова опущена, русые волосы спутались, на виске заметна запекшаяся кровь. Одежда порвана, он весь в крови. Цепи тускло мерцают, источая едва заметный фиолетовый отблеск. Это древняя, злая магия, подавляющая волю и силу. Цепи охватывают запястья, лодыжки и шею, врезаясь в кожу. На руках и шее видны красные воспалённые следы, металл жжёт, вытягивает силы, не даёт сосредоточиться, чтобы призвать магию.

Беляй стоит напротив, в руке у него раскалённый железный прут, конец его светится тускло‑красным в полумраке. Воевода дышит тяжело, лицо искажено внутренней борьбой: в глазах его застыла мука, но он заставляет себя быть жестоким.

— Говори, Мирослав, — голос Беляя звучит глухо, почти умоляюще, но в нём слышится и злость. — Где княгиня и княжич? Скажи — и я прекращу. Ты же знаешь, я не хочу этого…

Мирослав поднимает голову. Лицо его покрыто ссадинами, на скуле наливается свежий кровоподтёк, губы разбиты. Но взгляд остаётся твёрдым, упрямым, дерзким. Он хрипло отвечает:

— Не скажу. Они в безопасности. И ты их не найдёшь.

Беляй сжимает прут крепче. Видно, как на лбу у него выступают капли пота. Он делает шаг вперёд и прикладывает раскалённый металл к плечу Мирослава. Тот резко вдыхает сквозь зубы, но не издаёт ни звука. Мышцы на руках напрягаются, вены вздуваются, он пытается сдержать крик, не дать врагу услышать свою боль. От места прикосновения поднимается дымок, пахнет палёным.

— Ты зря упорствуешь, — шепчет Беляй, но голос его дрожит. — Они всё равно найдут их. Чеслав найдёт. А ты только продлеваешь свои муки. Зачем защищаешь навязанную тебе жену и её щенка? Зря терпишь боль из‑за них. Они тебе никто!