Перо Жар-птицы

Глава 43. Навь и Явь

После падения Чеслава идол, казалось, на мгновение замер, словно прислушивался к чему‑то, чего мы не могли ни услышать, ни ощутить. Затем его каменная фигура дрогнула. Медленно, с глухим скрежетом, будто тысячелетия сковывали её неподвижностью, идол начал подниматься.

Его вторая массивная рука, до того прижатая к телу, отделились от камня. Пальцы, толстые и грубые, как стволы древних деревьев, согнулись, будто пробуя хватку. Голова повернулась с таким звуком, будто кто‑то ворочает глыбу гранита. Глаза, горящие неестественным чёрным светом, обратились на нас.

Мирослав побледнел, но не отступил. Он сделал шаг вперёд, закрывая нас собой, и бросил через плечо:
— Ладимир, уводи её! Сейчас же! Я попытаюсь задержать Чернобога.

Ладимир хватает меня за руку:
— Идём! Быстрее!
Он тянет меня к выходу, туда, где ещё виднеется слабый свет дневного неба, пробивающийся сквозь туннель. Но я упираюсь, пытаюсь вырваться:
— Нет! Мы не можем оставить Мирослава! Он погибнет!
— Он знает, что делает, — рычит Ладимир. — Он сильный темный колдун, он связан с этой магией. А мы с тобой — нет. Нам здесь не выстоять.

Я оглядываюсь. Дружинники и стражники, оставшиеся в живых, уже сбежали из пещеры, кто‑то хромал, кто‑то поддерживал раненого товарища, но все спешили прочь, не оглядываясь. Даже забыли, что пару мгновений назад рубились не на жизнь, а на смерть. В пещере остались только мы втроем и пробуждающийся Чернобог.

Тем временем идол наконец полностью отделяется от стены. Его рост теперь превышает три человеческих роста. Он делает первый шаг, пол под нами содрогается, камни осыпаются с потолка. Второй шаг и он перешагивает трещину, поглотившую Чеслава, которая при этом расширяется, и края её начинают осыпаться.

Мирослав поднимает руки. Его ладони светятся багровым светом — не ярко, как раньше, а скорее устало, будто силы на исходе.
— Я — князь Белолесский, — произносит он твёрдо, голос звучит громко и чётко, перекрывая грохот пробуждающейся древней силы. — Эта земля — моя, и я не позволю тебе, Чернобог, разрушить её. Уходи туда, откуда пришёл.

Идол останавливается. Его чёрные глаза, горящие потусторонним огнём, смотрят на Мирослава. Кажется, сама тьма сгущается вокруг каменного исполина.

— Ты смеешь приказывать мне? — голос звучит не из уст идола, а словно со всех сторон сразу, проникая в кости, в кровь, в самую душу. — Ты — лишь песчинка перед лицом вечности.

— Может быть, — отвечает Мирослав. — Но я стою на своей земле. И она даёт мне силу.

Идол замирает на мгновение, словно удивлённый такой дерзостью. Затем его чёрные глаза вспыхивают ярче, и он делает шаг вперёд, пол под ногами содрогается с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. Ладимир подхватывает меня под локоть, не давая упасть. Сам оборотень стоит широко расставив свои крепкие ноги, как будто в землю врос.

Чернобог пытается сделать еще шаг, он не до конца еще пробудился, ему тяжело шевелиться, окаменевшие конечности не слушаются, все его движения медленные. Мирослав из последних сил запускает магией, но Чернобог лишь немного пошатывается. Князь слишком изнурен сражением с Чеславом, слишком изранен. Тогда Мирослав выхватывает меч. Сумасшедший! Что может сделать иголка против камня? Но он замахивается, искры летят при ударе булатной стали о алатырь‑камень. Чернобог замахивается рукой и отправляет Мирослава в стену. По пещере разносится мой крик. Мирослав не шевелится, мертв или без сознания. Теперь между Чернобогом и выходом из пещеры только я и Ладимир.

Вдруг позади нас раздаётся скрипучий голос, от которого мороз идёт по коже:

— Довольно! Из Нави ничего не должно попасть в Явь!

Мы оборачиваемся. У входа в пещеру, опираясь на корявую клюку, стоит Баба Яга. Её глаза сверкают, как два уголька, нос крючком, волосы седые, растрёпанные, а платье — из лоскутов разных тканей, будто сшито из обрывок судеб.

Она направляет свою клюку на Чернобога. И посох в её руке вдруг преображается: дерево темнеет, покрывается резными узорами, похожими на древние руны, а на вершине вспыхивает голубоватый огонёк, не огонь, а свет, холодный и чистый, как первый иней.

— Ты, Чернобог, — голос Бабы Яги звучит теперь не скрипуче, а глубоко и властно, заполняя всю пещеру, — нарушил договор древних времён. Тебе было велено хранить границу, а не рвать её на части!

Идол замирает на полушаге. Чёрное свечение в его глазах мерцает, словно встретив невидимую преграду. Свет от посоха Бабы Яги удлиняется, превращается в тонкую нить, которая обвивает каменную шею идола, не давая ему двинуться. Чернобог пытается сопротивляться. Из его груди раздаётся низкий гул, от которого вибрирует воздух. Камень под его ногами начинает трескаться, а трещины расползаются по полу, угрожая поглотить нас.

— Не дерзи, древний, — продолжает Баба Яга, и её голос обретает металлические нотки. — Ты забыл, кто поставил тебя здесь стражем? Кто начертал руны на твоём камне? Я — стражница границы, хранительница равновесия между Навью и Явью. И я не позволю тебе нарушить мировой порядок!

Она делает шаг вперёд. Лоскутное платье на мгновение вспыхивает всеми цветами радуги, будто отражает свет тысяч звёзд. Седые волосы развеваются, хотя в пещере нет ни малейшего дуновения ветра.

-Чтобы закрыть проход между мирами, — она переводит взгляд на нас, — нужна кровь тех, кто пробудил его: твоя, княже, — посох чуть поворачивается в сторону Мирослава, — твоя, оборотень, — взгляд перемещается на Ладимира, — и твоя, ведунья, — её глаза встречаются с моими. — Одну каплю от каждого. Смешайте её у подножия идола — и проход запечатается навеки.

Мирослав, не теряя времени, кивает:
— Мы сделаем это.

Ладимир хмурится:
— Но как мы можем верить, что это не ловушка?

Баба Яга усмехается, и в этой усмешке нет ни капли доброты:
— Не я прокляла твой род, оборотень.* Мне ты можешь верить. Потому что я не заинтересована в гибели мира.Чернобог вырвался из‑под контроля, он должен быть возвращён в Навь. Иначе тьма поглотит Явь, и тогда не уцелеет ничто: ни люди, ни звери, ни духи. Равновесие должно быть восстановлено.