Перо Жар-птицы

Глава 44. Военный совет

Свет дня, пробивающийся из туннеля, кажется почти ослепительным после мрака подземелья. Свежий воздух наполняет лёгкие, и я делаю глубокий вдох, словно впервые за много часов учусь дышать по‑настоящему.

У выхода из штольни толпятся дружинники и остатки стражников Чеслава. Они стоят настороженно, сбившись в две неровные группы: одни сжимают оружие, другие уже опустили мечи и топоры, но всё ещё держатся на расстоянии друг от друга. Лица у всех измождённые, доспехи в царапинах и потеках крови, одежда порвана. Они смотрят на нас вопросительно, не зная, чего ожидать: кто победил в схватке глубоко под землёй? Что стало с Чеславом? И главное — что теперь будет с ними?

Мы выходим на свет — трое, покрытые пылью и копотью, с царапинами и ссадинами, но живые. Ладимир чуть впереди, готовый в любой миг снова броситься в бой, я рядом с Мирославом, опираясь на его руку.

Мирослав делает шаг вперёд, поднимает руку, и в толпе мгновенно воцаряется тишина. Он обводит взглядом собравшихся, даёт каждому поймать его взгляд, и громко, властно, так, чтобы слышали все до единого, объявляет:

— Опасность миновала! Чернобог отправился обратно в Навь, где ему и место. Ритуал, который начал Чеслав, остановлен. Проход между мирами запечатан навеки.

На лицах людей читается облегчение, сначала робкое, едва заметное, потом всё более явное. Кто‑то выдыхает с таким звуком, будто держал дыхание все эти часы. Один из дружинников вытирает лоб рукавом, другой снимает шлем и проводит рукой по взмокшим волосам.

Стражники, прежде верные Чеславу, переглядываются: в их глазах больше нет враждебности, только усталость и облегчение.

— Чеслав… — начинает один из стражников, молодой парень с порезом на щеке.
— Чеслав пал, — твёрдо отвечает Мирослав. — Он хотел использовать древнюю силу для своей выгоды, но Чернобог не служит жадности и гордыне. Тот, кто пытается нарушить равновесие, сам становится жертвой.

Толпа молчит, осмысливая сказанное. Затем раздаётся чей‑то голос:
— Князь Мирослав, что нам теперь делать?

— Вы все свободны от клятвы Чеславу, — громко говорит Мирослав. — Кто хочет — может вернуться домой. Кто готов служить Белолесску верой и правдой, вставайте под знамя княгини Ясени. Мы очистим город от тёмных колдунов и восстановим порядок.

Дружинники Святозара одобрительно переглядываются, кто‑то хлопает по плечу ближайшего стражника. Атмосфера постепенно меняется: напряжение уходит, вместо него появляется робкая надежда.

Один из бывших стражников выходит вперёд, опускает меч на землю и склоняет голову:
— Я готов служить Белолесску, князь. Клянусь быть верным и честным.

За ним ещё двое делают шаг вперёд, затем ещё… Постепенно люди начинают подходить ближе, складывать оружие у ног Мирослава или Святозара, произносить слова присяги.

Кто‑то пожимает руку бывшему противнику, кто‑то устало садится прямо на траву, переводя дух.

Мирослав поднимает руку, привлекая внимание:
— Отдохните час, перевяжите раны, утолите жажду. Затем мы отправимся в Белолесск.

Возгласы одобрения прокатываются по толпе.

Люди начинают разбиваться на небольшие группы, кто‑то делится водой, кто‑то помогает раненым. Война ещё не окончена, но первый шаг к миру уже сделан.

— А мы устроим небольшой военный совет, — обращается ко мне, Ладимиру и Святозару Мирослав, когда мы отходим от собравшихся у штольни воинов на несколько десятков шагов, туда, где шум голосов уже не мешает сосредоточиться, а ветер с холмов приносит свежесть и ясность мысли.

Он выбирает место на небольшом возвышении, отсюда хорошо видно и выход из штольни, и раскинувшуюся внизу долину, ведущую к Белолесску. Мирослав разворачивается к нам лицом, расправляет плечи. В его взгляде сосредоточенность полководца, который взвешивает каждый шаг.

— Ещё нужно выбить остатки войска Чеслава из Белолесска, — тихо говорит Мирослав, понизив голос, чтобы его слышали только мы трое. — Они засели в городе, укрепились в старых казармах и у ворот. Без лидера они будут растеряны, но всё ещё опасны. Особенно те, кто связан с тёмной магией.

Я сглатываю ком в горле, собираясь с силами. Слова даются тяжело, но я знаю: их нужно произнести вслух.

— Надо найти сына Беляя — Радима, — говорю я. — Там, в пещере… Беляй… он спас меня. Закрыл собой. Отдал жизнь, чтобы я осталась в живых. Хоть он и предал, но...

Голос дрожит на последних словах, и я замолкаю на мгновение, пытаясь совладать с подступившими слезами.

Мирослав мрачнеет, сжимает мою руку:
— Мы найдём Радима, обещаю... Но сейчас… — он смотрит на меня, и в его глазах читается тревога, — я не могу рисковать тобой. В городе ещё полно тёмных колдунов, сторонников Чеслава. Они будут мстить. Где ты оставила матушку и сына?

Я рассказываю про старичка-Боровичка.

Князь принимает решение быстро, твёрдо:
— Я отведу тебя к старичку‑Боровичку. Ладимир останется с тобой в качестве охраны. А я отправлюсь очищать Белолесск от этой скверны.

Ладимир кивает:
— Разумное решение. Я присмотрю за ней. Можешь не волноваться.

Я могла бы спорить, требовать, умолять взять меня в город, и Мирослав бы в конце концов согласился. Но сердце, измученное страхом и болью, рвалось к сыну. После всего, что пришлось пережить в этой проклятой пещере, мне не нужны были битвы и опасности, мне нужен был мой ребёнок, его тёплые объятия, его голос. А ещё я чётко осознавала: моё место не на поле боя. Мирослав прав. Я не закалённый боец, не опытный воин. Я кивнула, принимая решение Мирослава без возражений.

После совещания Мирослав отправляет часть дружинников со Святозаром к Белолесску, приказав ждать его у лагеря с горожанами, а сам отправляется довести меня до избушки лесного старца.

К утру мы добираемся до жилища Боровичка. Старичок, словно почувствовав нас, выходит навстречу, опираясь на корявую палку, глаза его, мудрые и проницательные, сразу замечают нашу усталость и печаль.