Перо Жар-птицы

Глава 46. В лесу после дождя

Ещё через несколько дней, когда тоска по Мирославу становится совсем нестерпимой, а стены избушки Боровичка будто бы начинают смыкаться надо мной, я решаю пойти в лес одна.

Дождливо, небо нависает низко, серое, набухшее влагой, и редкие капли падают на землю, словно слёзы небес. Славушка, чуя непогоду, остаётся в избушке играть с деревянным коньком у тёплой печи. Ладимир остаётся на крылечке, опирается плечом о косяк, скрещивает руки на груди и молча следит за мной взглядом, пока я спускаюсь по скрипучим ступенькам в сырую траву. Обещаюсь ему не отходить далеко от избушки.

Я жажду подышать свежим воздухом, почувствовать живительную силу растений, услышать шёпот листьев — то, что возвращает мне силы и ясность мысли. В лесу уже чувствуется дыхание осени: травы пожухли, ягоды наливаются терпкостью, а воздух густ и ароматен: смесью прели, хвои и грибной сырости.

Иду я медленно, прислушиваюсь к каждому звуку, к дыханию леса. Опускаюсь на колени у кустов брусники, провожу пальцами по шершавой коре старых елей, вдыхаю запах влажной земли. В душе понемногу утихает тревога, уступает место покою, будто сама Мать‑Сыра‑Земля шепчет мне: «Всё будет ладно, дитятко, всё уладится».

И вдруг хрустит ветка. Резко, отчётливо, не по‑звериному. Я оборачиваюсь, сердце ёкает.

В зарослях стоит Мирослав.

Он в походном плаще, потемневшем от дождя, волосы прилипают ко лбу, на щеке алеет тонкий след царапины, но глаза — зелёные, ясные, живые, и в них такая радость, что у меня перехватывает дыхание. Он улыбается, по‑настоящему, широко, как мальчишка, которому вернули любимую игрушку.

Я тоже не могу сдержать улыбку. И чувствую, как жар приливает к щекам — краснею, будто девица на смотринах.

Мирослав делает ко мне шаг, другой, третий… медленно, будто боится спугнуть. А потом вдруг стремительно подходит, заключает в объятия так крепко, что дух перехватывает.

— Соскучился по тебе, — жарко шепчет он мне на ухо, и дыхание его касается виска. — Каждый час думал, как ты там, цела ли, не тревожат ли тебя страхи…

Я теряюсь — не знаю, что сказать и куда деть руки. Они повисают беспомощно, потом, смущённо, я всё же обнимаю его за талию, прижимаюсь к груди, ощущая, как ровно и сильно бьётся его сердце.

И в тот миг, в кольце его рук, я вдруг осознаю нечто удивительное: впервые со времени своей свадьбы с Хотеном я чувствую себя защищённой.

В памяти невольно всплывают картины прошлого: свадьба с Хотеном, когда меня, юную и робкую, отдали ему по воле царя Чеслава. Тогда я смотрела на него снизу вверх — высокий, широкоплечий, он внушал не трепет восхищения, а смутный страх. Его прикосновения были грубы, слова — резки, а взгляды — оценивающи, словно я была не женой, а вещью, доставшейся по праву. Я научилась прятать глаза, вздрагивать от резких движений, замирать, когда он входил в горницу. Доверие? Его не было никогда. Был лишь долг, страх и горькое осознание, что так будет всегда.

А сейчас… Сейчас, в объятиях Мирослава, всё иначе. Его руки держат бережно, словно я великая драгоценность, которую легко повредить неосторожным движением. Тепло его тела не пугает, оно согревает, дарит ощущение надёжности. Я слышу его дыхание, ровное, спокойное, чувствую, как его пальцы осторожно гладят мою спину, будто успокаивая и обещая, что я в безопасности.

Я ловлю себя на мысли, что впервые со своей свадьбы с Хотеном доверяю мужчине и не боюсь его. Совсем. Ни капли. В груди разливается такая лёгкость, будто с плеч сваливается многолетняя ноша, груз унижений, страха, вынужденного смирения.

Дыхание перехватывает. Я чуть отстраняюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. Мирослав смотрит на меня, и в его глазах читается не властность хозяина, а искренняя забота, нежность и… трепет? Да, именно трепет, как перед чем‑то хрупким и бесконечно дорогим.

— Ты дрожишь, — тихо произносит он, чуть нахмурившись. — Замёрзла?

Я качаю головой, улыбаясь сквозь подступившие слёзы:
— Нет. Просто… впервые за столько лет я чувствую себя в безопасности. С тобой.

Он понимает. В его взгляде мелькает что‑то глубокое, почти священное. Мирослав снова притягивает меня к себе, крепче, но всё так же бережно.

— Так и будет впредь, — шепчет он. — Клянусь. Ты больше никогда не будешь одна перед бедой. Я стану твоей опорой, твоим щитом. Обещаю.

Я закрываю глаза, вслушиваюсь в биение его сердца, сильное, уверенное, живое. И впервые за долгие годы позволяю себе полностью расслабиться в мужских объятиях, довериться без остатка. Это так ново, так непривычно и в то же время так правильно, словно сама судьба наконец‑то приводит меня к тому, кто действительно способен защитить не только тело, но и душу.

Где‑то вдалеке кричит птица, шумят листья на ветру — мир продолжает жить своей жизнью, хотя мой мир перевернулся. Я стою, прижавшись к Мирославу, и понимаю: что бы ни ждало нас впереди, теперь я не боюсь. Потому что рядом тот, кому я могу доверять.

А потом он чуть отстраняется, взглядывает в глаза, и вдруг целует.

Поцелуй тёплый, настойчивый, но бережный, как первый луч солнца после долгой непогоды. Я закрываю глаза, чувствуя, как уходит из души тяжесть последних дней, как тает тревога, уступая чему‑то новому, светлому, живому.

Для меня это внове. Совсем, абсолютно. В памяти сами собой всплывают иные прикосновения, далёкие, почти забытые.

С Ратмиром, когда мы были ещё детьми, мы целовались по‑детски: неловко, быстро, чуть касаясь губами, краснея и смеясь после. Это было игрой, невинной забавой, от которой щемило сердце от умиления, но не от страсти. Мы и не понимали толком, что делаем, просто повторяли то, что видели у старших, и тут же разбегались, смущённые и счастливые.