Перо Жар-птицы

Глава 48. Восстановление города

Из моей горницы мы выходим непозволительно поздно, солнце уже стоит высоко, заливая улицы золотистым светом, будто подчёркивая, как долго мы задержались в тепле и тишине. Будь наша воля, мы бы и не выбрались сегодня из постели: ещё минуту назад Мирослав лениво водил пальцами по моему обнажённому плечу, иногда целуя, а я, смеясь, утыкалась носом в его крепкую грудь, но дела разгромленного города не ждут, и мы оба это понимаем.

Мы быстро собираемся: я надеваю рубаху, сарафан, расчесываю волосы, заплетаю косу, не сводя глаз с теперь уже точно мужа, а Мирослав застёгивает кожаный пояс с мечом — не для боя, а скорее по привычке воина, усмехаясь на мои взгляды. Перед выходом он на мгновение задерживается, берёт меня за руку и коротко, но крепко прижимает к себе и целует. Я тут же таю в его руках. Нехотя он отпускает меня:

-А то не выйдем сегодня из твоей светелки.

Я опять заливаюсь румянцем, вспоминая, чем мы занимались ночью и утром.

На улице нас встречает суета восстановления города. Воздух наполнен запахами свежеспиленного дерева, дыма от костров и едва уловимой горечью — следом недавних сражений. Мирослав сразу окунается в работу: отдаёт чёткие распоряжения плотникам, проверяет, как укрепляют стены разрушенной башни, а потом и вовсе снимает кафтан, закатывает рукава рубахи и берётся за дело сам.

Я вижу, как он, наравне с простыми мастеровыми, носит тяжёлые брёвна к месту строительства, умело орудует пилой, проверяет надёжность скреплений. Его руки, привыкшие к мечу, теперь ловко управляются с плотницкими инструментами. Время от времени он вытирает пот со лба, перекидывается парой слов с рабочими — и те, ещё вчера видевшие в нём лишь сурового князя, теперь улыбаются в ответ, кивают с уважением. Здесь же работает и Ладимир. Выполняет указания Мирослава, следит за работами.

Я наблюдаю за ними, а затем направляюсь в старый амбар, который на время стал лазаретом. Здесь уже хлопочут матушка и Акулина. Я приоткрываю дверь амбара и вхожу. Матушка, спокойная и собранная, раздаёт указания: кому менять повязки, кому готовить отвары, кому успокаивать самых беспокойных раненых. Акулина, быстрая и ловкая, снуёт между лежаками, подаёт нужные травы, смачивает тряпицы в прохладной воде.

Они обе одновременно оборачиваются ко мне. На лицах — мгновенная радость от моего появления, а следом — едва сдерживаемые лукавые улыбки. Они переглядываются, и в этом коротком обмене взглядами читается всё: они прекрасно понимают, почему мы с Мирославом появились так поздно.

— Ну наконец‑то, — с нарочитой строгостью произносит матушка, но глаза её смеются. — А мы уж думали, ты решила весь день проспать.

Акулина, не в силах сдержать веселье, прикрывает рот рукой, но всё равно хихикает:

— Да‑да, и князь наш тоже, видать, крепко уснул… От усталости, конечно.

Матушка бросает на неё шутливо‑укоризненный взгляд, но сама едва сдерживает улыбку.

— Акулина, ну что ты такое говоришь, — мягко упрекает она, но тут же поворачивается ко мне и мягко добавляет: — Хотя, признаться, мы с Акулиной уж начали гадать, что за важные дела так задержали вас обоих.

Я чувствую, как щёки заливает румянец. Опускаю глаза, делаю вид, что очень внимательно рассматриваю миску с отваром, стоящую на столе.

— Ладно, хватит разговоров, — матушка тут же возвращается к делу, но в голосе звучит нежность. — Бери миску, полотенце и иди к тому углу, там двое раненых ждут перевязки. А ты, Акулина, проверь запасы трав.

Мы расходимся по своим делам. Я беру миску с тёплой водой и чистую ткань, иду в указанный княгиней Веселиной угол, подхожу к первому лежаку. Раненый воин, лицо в ссадинах, приоткрывает глаза, когда я осторожно промокаю его лоб.

— Тише, — шепчу я. — Всё будет хорошо.

Он кивает, пытается улыбнуться, и я отвечаю ему такой же улыбкой, хотя сердце сжимается от вида его ран. Работа идёт размеренно, но без остановки: мы меняем повязки, накладываем мази из целебных трав, поим раненых отварами, успокаиваем тех, кто мечется в лихорадке. Стараюсь самых тяжёлых подлечивать магией. После ночи с Мирославом чувствую себя полной сил. Матушка время от времени подходит ко мне, показывает, как лучше зафиксировать повязку, подсказывает, какой отвар дать тому или иному больному. Акулина же умудряется одновременно и помогать, и подбадривать всех шутками, её звонкий голос звучит даже в самых тихих углах.

Время от времени я поднимаю глаза к окну и ищу взглядом Мирослава. Вот он помогает поднять балку на место, вот проверяет, ровно ли ложатся доски, вот перекинулся парой слов с пожилым плотником, и тот, слушая его, кивает с одобрением. В эти мгновения сердце теплеет: он не просто отдаёт приказы — он работает наравне со всеми, и люди это видят, чувствуют, отвечают ему тем же.

К вечеру, когда солнце клонится к закату, мы встречаемся у колодца. Мирослав умывается холодной водой, капли стекают по его лицу, по шее, впитываются в рубашку. Он поднимает глаза, видит меня — и в его взгляде читается усталость, но и что‑то ещё: удовлетворение от сделанного, радость оттого, что день прошёл не зря.

— Ты как? — спрашивает он тихо, вытирая руки о тряпку. — Не сильно устала? Пойдём к Радиму?

Я киваю, беру его за руку — мозолистую, в свежих царапинах от работы, но такую родную. Вместе мы идём в терем.