Перо Жар-птицы

Глава 47. Я жду

Мы собираемся у Боровичка за широким дубовым столом все вместе: Мирослав, я, матушка, Славушка, Акулина, Ладимир и сам старичок‑лесной мудрец. Боровичок разливает по глиняным чашкам душистый травяной отвар. В аромате слышны мята, зверобой, душица и, кажется, чуть‑чуть дикого мёда.

— Пейте, детушки, пейте, — приговаривает он, подавая мне чашку. — Отвар сей не простой: силы даёт, дух укрепляет, раны душевные залечивает, путь облегчает.

Мы пьём неторопливо, вслушиваясь в потрескивание лучины в светце, в тихое бормотание Боровичка, который благословляет нас в путь:
— Да хранят вас духи лесные, да помогают вам духи небесные, да укажут путь светлый. Ступайте с миром.

Мирослав ставит опустевшую чашку на стол, выпрямляется:
— Благодарим тебя, дед, за хлеб‑соль, за приют, за мудрость твою. Не забываем твоей доброты, не оставляем без ответа заботу твою.

Я бью поклон до земли:
— Спасибо тебе, Боровичок, за заботу, за тепло твоего очага. Да будет он гореть долго и ярко.

Акулина и матушка тоже благодарят старичка, а Славушка подбегает и обнимает его за колени:
— Спасибо, дедушка!

Боровичок гладит сыночка по голове:
— И ты будь здоров, дитятко. Расти большим да сильным, умным да добрым.

Мирослав велит нам собираться. Мы складываем свой нехитрый скарб: рубашки, котомки с припасами, обереги, что даёт нам Боровичок, ладанки с травами. Старичок напутствует:
— В путь‑дорогу вам, да нелёгкую. Но сердце вещует: справитесь. Да сопутствует вам удача, да не оставляет вас сила древняя.

Князь сажает на плечи Славушку, тот заливисто хохочет, хлопает в ладоши:
— Высоко! Как на дереве!

Мирослав берёт меня за руку, крепко, но бережно, так, что внутри теплеет, и ведёт нас всех на полянку, залитую последними лучами заката. Там уже ждёт его отряд дружинников — крепкие, суровые мужи, но лица их светлеют при виде нас. Рядом пасутся оседланные кони, для каждого найдётся место в седле.

Князь помогает взобраться на лошадь матушке, один из дружинников поддерживает стремена, Ладимир подсаживает Акулину, заботливо поправляет ей плащ. Славушку сажают перед Ладимиром, сыночек тут же начинает разглядывать сбрую, трогать гриву коня, а Ладимир держит его крепко, улыбается краешком рта.

Мирослав помогает мне сесть на лошадь перед собой, пристраивает меня поудобнее, обнимает за талию — легко, но так, будто не может отпустить от себя ни на миг. Князь осторожно поправляет складки моего плаща, чтобы они не замялись под седлом, чуть касается пальцами запястья, будто невзначай, но я чувствую этот лёгкий, почти неощутимый контакт, от которого по коже пробегает тёплая волна. Он усаживает меня перед собой, чуть приподнимает, чтобы я села поудобнее, и я невольно задерживаю дыхание, настолько бережно, почти трепетно он это делает. Словно я не взрослая женщина, прошедшая через испытания, а хрупкая ласточка, которую боятся спугнуть неосторожным движением. Я чувствую тепло его тела, слышу ровное биение сердца за спиной, и на душе становится спокойно, будто всё теперь будет ладно. Одна его рука лежит на поясе, другая — чуть выше, у локтя, словно он готов подхватить меня в любой миг, если лошадь сделает резкий шаг.

— В Белолесск! — громко отдаёт приказ Мирослав.

Отряд трогается в путь. Мы едем по лесной тропе, что вьётся меж вековых елей и берёз. Воздух свеж, пахнет прелью и грибами, где‑то вдали перекликаются птицы, готовясь ко сну. Славушка, убаюканный мерной поступью коня, начинает клевать носом, Ладимир прикрывает его плащом.

Я оглядываюсь на матушку — она сидит прямо, но видно, как устала. Акулина что‑то тихо говорит ей, кивает в сторону леса. Ладимир переглядывается с Мирославом, князь чуть заметно кивает, и тот чуть прибавляет шагу, чтобы быть ближе к женщинам.

— Я нашёл сына Беляя, Радима, — вдруг тихо говорит Мирослав мне на ухо, щекоча дыханием кожу на шее и заставляя покрываться мурашками. — Оказывается, его держали в подвале в княжеском тереме, неподалёку от меня, под надзором тёмных колдунов. Он может рассказать о гибели твоего отца и братьев. Завтра ты сможешь с ним увидеться, поговорить — он всё расскажет.

Я замираю, и на глаза наворачиваются слёзы.
— Спасибо, — шепчу я, поворачивая голову так, чтобы он увидел мою благодарную улыбку. — Спасибо, Мирослав. Это так важно… для меня и, думаю, для Радима тоже.

Лес постепенно редеет, и вот уже впереди, за опушкой, виднеются очертания Белолесска. Мы выезжаем на открытое поле, и город предстаёт перед нами во всей своей печальной красе.

Белолесск наполовину разрушен. Вдоль дороги темнеют обугленные остовы домов, печные трубы торчат, как чёрные пальцы. Кое‑где ещё дымятся головешки, ветер разносит пепел. Ворота выбиты, частокол местами повален, на брёвнах — следы топора и огня. Улицы завалены обломками, на земле тускло блестит брошенное оружие, пятна крови, глубокие борозды от топоров и мечей на деревянных стенах.

Но княжеский терем, к счастью, почти цел: лишь крыша местами обгорела, да ставни покосились, да на крыльце следы борьбы — сломанные доски, засохшая кровь.

На улицах копошатся люди. Измождённые, лица в саже и слезах, одежда порвана, но при виде меня и Мирослава глаза загораются надеждой. Женщины вытирают слёзы, дети перестают плакать, старики выпрямляют спины.

Один из горожан, седобородый старик, подходит к князю, кланяется низко:
— Князь Мирослав! Слава древним духам, ты жив и здоров!

— Старче, — твёрдо отвечает Мирослав, — вижу, беды много, да справимся. Белолесск встанет на ноги, будет краше прежнего. Да не падайте духом, люди добрые! Вместе всё одолеем.

Люди потихоньку наводят порядок: тушат последние очаги огня, разбирают завалы, помогают раненым. Женщины несут воду, дети таскают доски для починки, старики дают советы, где лучше начать.

Я смотрю на всё это и понимаю: работы предстоит много.

Мы въезжаем во двор княжеского терема. Дружинники спешиваются, помогают сойти матушке и Акулине, Ладимир аккуратно снимает со своего коня Славушку. Мальчонка тут же начинает бегать вокруг, разглядывая знакомые места, восклицая:
— Мама, смотри — наш дом! Он почти целый!