Перо Жар-птицы

Глава 49. Радим

Мы с Мирославом подходим к терему, его стены, потемневшие от времени, кажутся сейчас особенно суровыми на фоне алого закатного неба. Внутри тихо, лишь изредка доносятся приглушённые голоса и шорох шагов. Мы поднимаемся по скрипучей лестнице в горницу, где лежит Радим. Он еще не пришёл в себя после нескольких лет плена у Чеслава и пыток последних дней.

В комнате полумрак, лишь несколько лучин бросают дрожащие отблески на стены. У постели сидит целитель, седой старик с внимательными глазами. Он кивает нам и тихо выходит, оставляя нас наедине с Радимом.

Я замираю на пороге. Перед глазами образ того Радима, которого я знала: цветущего юноши с русыми волосами и ясным взглядом серых глаз, всегда готового рассмеяться, поддразнить меня, предложить какую‑нибудь шалость. А теперь…

Радим лежит на постели, укрытый тяжёлыми меховыми одеялами. Его волосы совершенно белые, как свежий снег, кожа — тонкая, прозрачная, с сетью выступающих вен. Лицо изрезано глубокими морщинами, которых не должно быть в его возрасте. Но глаза… Глаза остались прежними, серыми, с той же искрой внутренней силы, что и раньше.

Когда он замечает меня, его губы дрожат, а в глазах появляются слёзы. Он пытается приподняться, но сил не хватает, только рука слабо тянется ко мне.

— Ясеня,— хрипло выдыхает он. — Ты… ты жива…

Я бросаюсь к постели, беру его ладонь, холодную, хрупкую, но всё ещё узнаваемую.

— Радим… — голос срывается. — Я так рада, что ты вернулся.

Он сжимает мои пальцы — едва ощутимо, но в этом жесте столько невысказанного: радость встречи, боль пережитого, горечь утрат.

— Я знаю… про отца, — шепчет он. — Мирослав … он всё рассказал мне... И про предательство, и про то, что тебя спас ценую своей жизни. Мне жаль, что он так сделал, Ясеня.

-А я его понимаю, - всхлипывая говорю я, смотреть на Радима тяжко. - Я бы ради своего сына и не такое бы сделала.

Радим закрывает глаза, по щеке катится одинокая слеза.

— Радим, — мягко говорю я. — Расскажи, что случилось тогда в лесу. Кто напал на отца и братьев?

Радим открывает глаза, глубоко вздыхает, словно собираясь с силами. Когда он снова смотрит на нас, в его взгляде светится воспоминание о том дне.

— Это был Хотен, — произносит он глухо. — И его свита — тёмные колдуны. Они ждали в засаде. Мы ничего не заподозрили: они напали внезапно … Их было слишком много, к тому же они подняли еще и умертвия.

Он замолкает, сглотнув.

— Мы въехали в чащу — и вдруг всё потемнело. Воздух стал густым, как смола. Колдуны наложили чары, птицы замолчали, даже ветер стих. Первым понял неладное твой старший брат, Пересвет. Он крикнул: «Назад!», но было поздно.

Из‑за деревьев вышли колдуны — в чёрных плащах, с амулетами, светящимися фиолетовым. А за ними сотня нежити. Против нашего отряда в двадцать человек. Хотен стоял впереди, ухмылялся. Князь Ярослав выхватил меч, приказал нам отступать.

Пересвет принял первый удар, он сражался как лев, отбил атаку троих умертвий, но один из колдунов шепнул заклинание, и меч в его руке раскалился добела. Пересвет выронил его, а в следующий миг — стрела в грудь.

Твой второй брат, Любомир, бросился к нему, но на него набросились сразу двое нежитей. Он дрался отчаянно, ранил одного колдуна, второго, и тем на выручку бросилось сразу трое. Любомира сковало ледяным заклятьем, и меч противника довёл дело до конца.

Князь Ярослав бился до последнего. Он прорвался ко мне, прикрыл собой, когда умертвия бросились за мной. «Беги, — крикнул он, — расскажи всё!» Я рванулся в сторону, упал, потерял сознание… А когда очнулся, то был уже в плену.

Радим замолкает. Его дыхание становится прерывистым, лицо бледнеет ещё сильнее, капельки пота выступают на лбу. Мирослав делает шаг вперёд, наливает воды из кувшина, помогает ему сделать глоток.

— Спасибо, — шепчет Радим. — Теперь вы знаете правду. Хотен и его колдуны…

Теперь я знаю, что случилось с батюшкой и братьями. Хотену повезло, что я убила его намного раньше.

Я сжимаю руку Радима, чувствую, как слёзы жгут глаза, но заставляю себя не плакать, сейчас ему нужна моя сила, а не слабость. Смотрю на его измождённое лицо, на дрожащие пальцы, и внутри поднимается волна решимости.

Остатками порядком потраченной сегодня за день магии я сосредотачиваюсь, закрываю глаза и направляю остатки силы в ладонь, всё ещё сжимающую его руку. Тёплое, едва заметное сияние окутывает наши переплетённые пальцы, слабое, но ощутимое. Я представляю, как сила жизни течёт от меня к нему, наполняет истощённые жилы, успокаивает боль, даёт силы. Вижу внутренним взором, как выравнивается его дыхание, разглаживаются морщины на лбу, расслабляются напряжённые мышцы.

Мирослав кладёт руку мне на плечо. Его присутствие даёт мне дополнительные силы, словно невидимый поток подпитывает угасающее пламя моей магии.

Постепенно Радим затихает, его веки тяжелеют, дыхание становится ровным и глубоким. Он засыпает впервые за долгое время, кажется, по‑настоящему спокойно. На губах появляется едва заметная улыбка, будто во сне он видит что‑то светлое, давно забытое.

Мы с княжичем бесшумно выходим из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. В коридоре я облокачиваюсь на стену, ноги подкашиваются от усталости, перед глазами плывут тёмные пятна. Чувствую себя ужасно вымотанной: день, полный забот о раненых, напряжение разговора с Радимом, последние капли магии, отданные ему… Всё это разом наваливается тяжёлым грузом.

Мирослав, несмотря на собственную усталость, я вижу это по теням под глазами, по едва заметной напряжённости плеч, тут же реагирует. Он подхватывает меня на руки так легко, будто я совсем невесомая, прижимает к себе.

— Тише, — шепчет он, и его голос звучит непривычно мягко. — Ты слишком много отдала сегодня.

Он несёт меня в мою светёлку, по коридорам терема, вверх по лестнице, мимо удивлённой челяди, которые тут же отворачиваются, делая вид, что заняты делом. Укладывает на кровать, осторожно поправляет одеяло, убирает прядь волос с моего лица.