Перо Жар-птицы

Глава 50. Миланка

Восстановление города идёт долго, кропотливо, день за днём. Мы все вымотаны до предела: мышцы ноют от непривычной работы, руки в мозолях и ссадинах, глаза слипаются от усталости. Но в груди живёт тихое, светлое счастье, ведь мы выжили, победили, справились. Каждый новый дом, каждая восстановленная стена, каждый исцелённый раненый — всё это становится частью нашей общей победы.

В городе уже появились первые признаки нормальной жизни: дети снова смеются во дворах, в кузнице звонко стучит молот, на площади пахнет свежим хлебом из новой пекарни. Мы с матушкой и Акулиной всё ещё много времени проводим в лазарете, но раненых становится меньше, люди выздоравливают, возвращаются к работе. Мирослав почти не сидит на месте: то проверяет укрепления, то помогает плотникам, то собирает совет старейшин. Ладимир ему помогает, чтобы мы без него делали, не представляю!

Однажды вечером, когда последний луч заката гаснет за горизонтом, я укладываю Славушку. Он засыпает быстро, убаюканный сказкой о жар‑птице и её волшебном пере. Я поправляю одеяло, целую его в тёплый лобик и тихо выхожу из детской.

В нашей с Мирославом горнице тепло и уютно: в очаге догорают угли, бросая пляшущие отблески на стены, пахнет сухими травами, развешанными у окна. Мирослав уже лежит в постели, но не спит, ждет меня, смотрит на огонь, задумчиво хмуря брови.

Я подхожу, сажусь рядом, провожу рукой по его плечу. Он тут же оборачивается, улыбается, устало, но так искренне.

— Ты сегодня поздно, — говорит он, притягивая меня к себе.

—Славушка долго не засыпал— отвечаю я, устраиваясь рядом. — Все просил рассказать сказку про перо Жар-Птицы, золотую яблоню и серого волка.

Мы молчим какое‑то время, просто слушая треск углей и далёкие голоса за окном. Потом разговор сам собой перетекает к перу жар‑птицы, той истории, что связала нас с Мирославом.

— Знаешь, — вдруг говорю я, и меня словно озаряет, — как я могла забыть!

Мирослав вопросительно поднимает бровь.

— Лушан, — выдыхаю я. — Череп, который помог мне не сгинуть в тёмном лесу, довёл до яблони с золотыми яблоками… Я ведь ему обещала! У него есть дочь — Миланка. Она должна жить в Малинках, это всего день пути отсюда. Я дала слово о ней позаботиться.

Воспоминания нахлынули волной: холодный туман леса, светящиеся глаза Лушана в темноте, его хриплый голос, подсказывающий дорогу, ощущение, что за мной кто‑то следит… Но Лушан тогда защитил меня, вывел к яблоне.

— Мирослав, — я поворачиваюсь к нему, глаза горят от внезапной идеи, — прошу тебя, завтра же отправимся в Малинки. Найдём Миланку. Узнаем, как она там, может, им нужна помощь. Я должна отблагодарить их, должна увидеть дочь того, кто спас мне жизнь.

Мирослав внимательно смотрит на меня, потом кивает.

— Хорошо, — говорит он спокойно. — Завтра с утра и отправимся. Ты права — слово нужно держать.

Он берёт моё лицо в ладони, проводит большим пальцем по щеке.

— А ты пока отдохни как следует. Вижу, как устала сильно, — в его голосе звучит лёгкая насмешка, но глаза серьёзны.

Я улыбаюсь, прижимаюсь к его груди, слышу, как ровно бьётся его сердце.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, что ты есть.

Он целует меня в макушку, обнимает крепче.

— Спи, — тихо говорит он. — Завтра будет новый день.

За окном догорает закат, в горнице становится всё тише.

Утром мы выезжаем в Малинки, я и Мирослав, ну и с десяток дружинников для охраны. Рассвет встречает нас лёгкой прохладой и росой на траве. Лес радуется мне, рассказывая последние новости. Мы едем неспешно, давая лошадям отдохнуть: путь неблизкий, а впереди ещё много дел. Мирослав время от времени бросает на меня ободряющие взгляды, а я невольно улыбаюсь в ответ, несмотря на усталость, в душе теплится надежда: скоро я увижу Миланку, выполню обещание, данное Лушану.

Долго ли, коротко ли, добираемся до Малинок. Деревня встречает нас тишиной и покоем — видно, что война с Чеславом обошла эти места стороной. Малинки расположены вдали от крупных дорог и шахт. Крыши крыты свежей соломой, у колодцев толпятся бабы с вёдрами, дети гоняют кур по улице. Всё дышит мирной, устоявшейся жизнью, и от этого на сердце становится чуть легче.

Мы ищем дом Лушана, тот самый, с резным наличником и яблоней у ворот. Но местные жители качают головами:

— Нету тут такого дома давно, — говорит седая старуха, опираясь на клюку. — Лушан-то пропал ещё прошлой осенью, сгинул в лесу, а жена его, Марьяна, померла весной, с горя. Осталась одна девочка, Миланка. Староста её к себе взял, кормит, одевает, как может.

Я чувствую, как сжимается сердце. Смотрю на Мирослава, и он понимает меня без слов, молча кивает, мол заберём девочку с собой. В его взгляде читается твёрдое решение, и я благодарна ему за это от всего сердца.

Дом старосты находим быстро, самый большой и крепкий в деревне. Стучим в дверь, нам открывает сам хозяин, плотный мужчина с широкой бородой и добрыми глазами.

— Чем могу служить князю и княгине? — спрашивает он, уважительно склоняя голову перед Мирославом.

— Мы ищем Миланку, дочь Лушана, — отвечаю я. — Слышали, что ты её приютил.

Староста вздыхает, отступает в сторону:
— Заходите. Она тут, у меня. Только… видали бы вы, в каком она состоянии.

Мы входим в тёплую горницу. У окна, на лавке, сидит девочка лет шести- семи. Миланка. Она ужасно худая, щёки ввалились, глаза большие и печальные. Волосы, когда‑то, наверное, русые, сейчас кажутся тусклыми и безжизненными. На ней простое холщовое платье, явно с чужого плеча, слишком большое и мятое.

Когда она поднимает глаза на нас, во взгляде мелькает что‑то знакомое, та же внутренняя сила, что была у Лушана. Но сейчас она подавлена усталостью и страхом.

— Миланка, — тихо говорю я, подходя ближе. — Меня зовут Ясеня. Я знала твоего отца. Он помог мне однажды, и я обещала о тебе позаботиться.

Девочка молчит, только ресницы дрожат. Видно, что она не верит до конца, слишком много горя выпало на её долю за последнее время.