Перо Жар-птицы

Глава 51. Прощание

Город мы восстановили к первым холодам — постепенно, кирпичик к кирпичику, бревно к бревну. Ещё недавно здесь были лишь обугленные развалины и груды камней, а теперь улицы снова оживают: крыши крыты свежей дранкой, над трубами вьётся дым.

Мы трудились допоздна, пока солнце не начинало садиться за горизонт, и вставали с первыми лучами. Мирослав лично проверял каждый участок работ, помогал плотникам ставить стропила, каменщикам — выкладывать новые печи. Ладимир был его правой рукой: организовывал людей, распределял задачи, следил, чтобы у всех были инструменты и материалы.

Матушка с Акулиной наладили в городе лазарет на новом месте, в бывшем зернохранилище, которое мы перестроили. Теперь там светло, тепло и чисто. Раненые, что ещё недавно лежали на соломе в холодном амбаре, теперь отдыхают на лавках с мягкими тюфяками.

Я помогала во всём: днём — в лазарете, вечером — на стройке, где могла подать инструмент, принести воды или просто подбодрить усталых работников парой добрых слов. Постепенно город начал обретать прежний облик.

К первым заморозкам Белолесск снова стал похож на себя: ворота укреплены, стены восстановлены, крыши перекрыты. На площади поставили новый колодец, рядом лавки для торговцев. В кузнице уже куют не оружие, а плуги и серпы. В пекарне пахнет свежим хлебом, а по утрам слышен смех детей, бегущих по расчищенным улицам.

Радим окончательно выздоравливает, и в этом есть частица моей магии жизни. Я каждый день провожу у его постели: кладу ладони на грудь, закрываю глаза и направляю тёплую, живительную магию. Она течёт медленно, бережно, словно ручей, наполняющий пересохшее русло. Постепенно цвет лица Радима становится здоровее, взгляд — яснее, а шаги — увереннее. Сразу вылечить его не получается, силы моей не хватает, поэтому делаю это постепенно.

Акулина всё это время рядом: она помогает ухаживать за Радимом, и между ними незаметно зарождается что‑то светлое. Сейчас она как раз приносит ему травяной отвар в глиняной кружке.

-Пей, да поаккуратнее — горячий, — говорит она, ставя кружку на столик у кровати.

Радим садится, опираясь на подушки, берёт кружку, благодарно кивает:
— Спасибо, Акулина. Ты и так слишком много для меня делаешь.

Акулина машет рукой:
— Пустое! Главное, чтобы силы возвращались. А я пока пойду, свежих трав принесу, Ясеня сказала, что мята с чабрецом хорошо для дыхания помогают.

Она выходит, а Радим смотрит ей вслед и улыбается — так, что в глазах появляется какой‑то новый, тёплый свет.

Я подхожу ближе:
— Вижу, вы с Акулиной очень сдружились.

Радим слегка краснеет, но не отводит взгляда:
— Она… особенная. Без неё я бы выздоравливал куда дольше. Она умеет рассмешить даже в самый хмурый день.

— Это правда, — улыбаюсь я. — Акулина умеет дарить радость.

С каждым днём Радим всё больше приходит в себя. Он уже ходит по терему без посторонней помощи, помогает Мирославу проверять укрепления, а вечерами часто сидит с Акулиной у очага. Они тихо разговаривают, иногда смеются, а иногда просто молчат, глядя на огонь.

Миланка прижилась в княжеском тереме удивительно быстро. Сначала она была тихой, пугливой, всё время держалась поближе ко мне или к княгине Веселине, та с радостью приняла девочку. Но постепенно страх ушёл, и малышка раскрылась: оказалась очень милой семилетней любопытной девчушкой. Она подружилась с моим сыночком Славушкой, они стали неразлучны. То играют в прятки по коридорам терема, то рисуют углём на бересте, то шепчутся о чём‑то в уголке, а потом хохочут так звонко, что даже суровые дружинники улыбаются, проходя мимо.

Миланка немного поправилась: щёки порозовели, глаза заблестели. Она всё ещё была худенькой, но уже не выглядела такой измождённой, как в день нашего приезда. А её улыбка, робкая сначала, а потом всё более уверенная, стала частым гостем в наших стенах.

Особенно Миланка полюбила атласные ленты.

Однажды матушка сшила ей новое платье, синее, с вышивкой по вороту, и вплела в косу алую ленту. Девочка крутилась перед зеркалом, не в силах оторвать взгляд от своего отражения, а потом прошептала:

— Как у настоящей княжны…

С тех пор она начала собирать ленты, мы с матушкой дарили ей то голубую, то зелёную, то золотистую. Миланка бережно хранила их в шкатулке, которую сам Мирослав вырезал для неё, и каждый день выбирала новую, то под настроение, то под платье.

Однажды я застала её в детской: она сидела на подоконнике рядом со Славушкой, в волосах сверкала ярко‑жёлтая лента, а в руках — моя старая кукла, которую Акулина нашла на чердаке.

-Смотри, — говорила Миланка, поправляя на кукле лоскутное платьице, — я ей тоже ленту приделала. Пусть будет красиво.
Славушка серьёзно кивал:
— Да, так лучше. А завтра мы ей венец сделаем из листьев.

Я стояла в дверях и смотрела на них, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Эти двое нашли друг в друге то, чего им не хватало: Славушка — старшую подругу, которая умеет придумывать удивительные игры, а Миланка — семью, дом, где её любят и берегут.

Мирослав, проходя мимо, обнял меня за плечи и тоже залюбовался детьми.

Зима вступила в свои права. Белолесск укрыло пушистым снегом, крыши домов побелели, а по утрам окна разукрашивал морозный узор. В тереме было тепло — в очаге постоянно горел огонь, по коридорам разносился аромат свежевыпеченного хлеба и травяных отваров. Мы с Мирославом, Миланка и Славушка жили дружно, налаживая быт и помогая городу окончательно оправиться после потрясений.

Однажды вечером, когда за окном кружились крупные снежинки, а в горнице мы с Миланой и Славушкой мастерили украшения для зимнего праздника, в дверь постучали. Я открыла, на пороге стоял Ладимир.

Я сразу поняла, что он пришёл не просто поговорить и скоротать время у очага. Он уходит. В его глазах читалась решимость, смешанная с болью и облегчением от принятия непростого решения.

— Входи, — тихо сказала я, отступая в сторону. — Ты как раз к ужину.