Персона нон грата

I. «Прогревочный круг»

В петербургских подворотнях фонари были исправны редко. Вместо них по ночам в кожаных сапогах сновали полицейские. Офицеры дремали находу, тыча ярким лучом фонаря себе под ноги. Жители столицы не хотели признавать комендантский час и увещевания полиции об их собственной безопасности. Господам хотелось огня, эмоций, куража. С этим можно было столкнуться в двух случаях — если господа эти устраивали ночные матчи в бильярдных на цокольных этажах своих просторных апартаментов на Фонтанке, и, если пьяные заставляли извозчика мотаться по мостовым, горланя песни во всеуслышание. Тогда полиция могла только вздохнуть и пригрозить штрафом за нарушение общественного порядка.

Господам в габардиновых брюках закон явно не был писан. Они давно плюнули и растерли старые заповеди городовых о соблюдении чистоты на улицах столицы их общей великой империи, которую господа, по правде, считали своей собственностью. Лишь для высочайшего обеда высовывалась их напускная интеллигентность и патриотизм. Они божатся, что спят и видят, как некто большой, неведомый и страшный вот-вот посягнет на их великий и могучий русский язык. Хотя в то же время они писали в личных письмах, которые не проверял обученный в семинарии секретарь, «будь здаров», а на прощание желали друзьям «не пуха, не пера».

Именно эти господа титаническими усилиями превращали города империи в разрушенную ураганом свалку. Рабочие окраины пухли и тонули в туманах дыма Путиловского и Александровского заводов, центр кишел мышами и тараканами. Нет, по правде, были здесь величавые сады, по ночам заботливо прикрытые на ненадежные замки, доходные дома, которые до ужаса боялись слова «реставрация», дворцы с золотыми люстрами, прикрепленными к потолку на ржавые крюки.

Дворянство — оно делало всё: разрушало источники, бурило скважины, отправляло на заселение в отдаленную тайгу крестьян, воевало до потери пульса, но продолжало убеждать весь мир в том, что империя будет жива вечно. Им всегда мало, внимания, ресурсов, денег. И пока рабочие гнули спины по четырнадцать часов смен в сутки, дворянство сетовало на иностранных журналистов, вновь возводивших пасквиль на святую землю.

Их воспитали устои, когда все решалось на карте. И те, кому повезло оказаться в удачных координатах, получали всё. Теперь на свете жили их потомки и не хотели терять сладость прошлого, хотя от него не осталось даже аромата. Первая декада двадцатого века прошла под шелест транспарантов и звон бьющихся тарелок. Вторая была не лучше. Но именно в ней у дворян, уставших от вечного уныния, появился шанс доказать всему миру, что Россия однажды поведет за собой планету...

Ночи в середине апреля были ещё холодными. Почки на деревьях в Таврическом саду сжимались и теснились друг к другу, будто пытались согреться. Луна на прояснившемся небосводе мигала в такт звону сверчков в заросших первой зеленью кустах шиповника. Петербург никогда не спал, лишь дремал, держа ухо в остро. В глубине города всегда шумели реки, а над домами висела едва заметная человеческому глазу дымка. К утру она плавно опускалась на улицы, и с рассветом каждый проспект и переулок были пропитаны розовым туманом. И ничего не могло разрушить этой идиллии. Ну, почти ничего.

Грузный сук дуба содрогнулся. Птицы с яростным чириканьем вспорхнули, теряясь в небесах. Стрекотание смолкло. Грохот вибрацией прошелся по двум соседним улицам. В домах заскрипели лампы и застучали оконные рамы. На месте схода Марсового поля и набережной Мойки, напротив дома Адамини, поднялся столб дыма. Огня не было. С кряхтением, чертыхаясь, из поломанного в хлам автомобиля, неудачно вписавшегося в поворот, выполз молодой парень в кашемировом пальто. Упирая руки в колени, он свалился на мокрую от росы траву и стал молча глядеть в фиолетовое небо. Со стороны Миллионной улицы послышались взволнованные голоса и множественный топот.

— Живой там? — Воскликнул один из мужчин, сжимающий в руках карманные часы, — Ровно минута сорок.

— А вам бы только замерами увлекаться, Шаубер. — С явным английским акцентом воскликнул другой, изрядно перепугавшийся мсье, и крикнул валяющемуся на земле юноше: — Я говорил, там тормоза новые, не надо вдавливать педаль, просто медленно отпускай рычаг. А если бы в реку угодил?

— Тогда бы, — водитель дымящейся машины приподнялся на локтях. Он был вусмерть пьян, — я бы стал первым в мире подводным гонщиком.

Их странный из-за приличной дистанции разговор прервал оглушительный звук полицейского свистка. Несколько офицеров, игнорируя возмущенные звуки изо рта водителя, принялись засыпать двигатель автомобиля песком и оттаскивать его от дерева. Юноша, только сейчас поняв, что прибыла полиция, стал предпринимать попытки сбежать. После неудачных падений у него это почти получилось. В момент, когда нужно было сделать первый шаг для набора скорости, он вдруг резко ударился о воздух перед собой. Друзья одновременно ахнули. Правое ухо онемело от чужого крепкого хвата. Парень зажмурился — он догадывался, кто его схватил.

— Яковлев, я, конечно, дилетант в ваших колымагах, но даже я выучил, что скорость можно сбавить педалью. — Голос штабс-капитана полиции Марка Вебера, знакомого чуть ли не каждой собаке в городе, что уж говорить о людях, можно было узнать из тысячи. Савелий Яковлев, дворянин с едва оконченным гуманитарным образованием, знаток иностранных языков и документовед, был частым встречным для дежурившего следователя.

— Эта нет, это модель новая, английская, там нельзя-я-я... — Савелий заныл от боли, пытаясь безрезультатно выпутаться из пальцев Вебера. — Марк Константинович, я потерял управление, но сам же остался невредим!

— Это прискорбно. — Марк вытащил из кармана наручники. Друзья Яковлева стали подбираться ближе, волнуясь. Сам Савелий вскрикнул от ужаса.

— Нет-нет! — Завопил он, уже вырываясь без оговорки с сохранением уха, кожа над хрящом захрустела, но парень не реагировал, — Пожалуйста, Марк Константинович, это в последний раз.

— У меня от рапортования каждого твоего последнего раза уже мозоль незаживающая на пальцах. — Вебер застегнул наручники и хлопнул Савелия по плечу так, что он сгруппировался, — А план всё-таки надо выполнять.