Персонаж

Глава 9. Операция «Забить гол»

Март пахнет свежей почвой, освободившейся от пелены снега.

Май — всеми цветами сразу.

Но апрель... воздух в апреле не поддаётся никаким описаниям и сравнениям. Апрель пахнет свободой. А разве можно описать свободу? Если только выделить знакомые нотки: цветов черемухи и вишни, свежих листьев, тёплого солнца.

Так я и сижу на ступеньках перед домом, опьяненная этим запахом, и любуюсь вечерним небом в пастельных тонах. Я уверена, в моей жизни будет ещё много пыльных окон с видом на гаражи, как раньше, поэтому момент, в котором я нахожусь сейчас... его надо запомнить до мелочей.

Сейчас все идеально. В наушниках играет «Это хорошо» группы Пицца, а на коленях у меня альбом с незаконченным эскизом. Правда, уже задали кучу домашки, но я даже думать о ней не хочу. Уж точно не в такой момент.

Когда песня заканчивается, я достаю телефон, чтобы найти что-то по душе, но на экране высвечивается очередное голосовое сообщение от Макса. Если слушать его в наушниках, уши завянут от этих восторженных воплей, поэтому я отключаю их, но вместо сообщения слышу чужой голос.

И доносится он не из моего динамика.

—... никогда на тебя не давил! Но ты подставляешь меня, нашу фамилию, свою будущую команду! Когда ты вообще собирался мне об этом сказать? — голос, принадлежащий мужчине, кажется мне знакомым. Он звучит в доме напротив — так громко, что я слышу его даже через дорогу. — Это чистой воды предательство, сын. Ты это осознаешь вообще?

— Да мне пофиг, — второй голос звучит уже тише. Я узнаю его сразу. — Я тебе с самого начала говорил, что не буду играть за «Альтаир»!

— Метишь в «Легион»... скатертью дорожка! Только учти, что тупик в конце этой дорожки я тебе обеспечу! Так лбом шибанешься, что приползешь к папочке и будешь умолять взять тебя к себе!

Я нервно оглядываюсь по сторонам. Соколовы ругаются слишком громко — интересно, кроме меня это кто-то слышит? И не выглядит ли все так, словно я подслушиваю? Может, лучше вернуться в дом?

Но я не успеваю даже подумать — дверь напротив распахивается, и на крыльцо вылетает разъяренный Антон.

— Выклевал мне весь мозг! — выплевывает он вместе с хлопком входной двери и поспешно спускается вниз по ступенькам.

Я в ступоре наблюдаю за тем, как он останавливается на тротуаре и, сцепив руки на затылке, смотрит в небо. Его грудь тяжело вздымается и опускается, ноздри раздуты, как у быка на корриде. Не знаю, куда себя деть, поэтому достаю свой телефон и пялюсь невидящим взглядом в экран. Надо сделать вид, что их ссора меня не интересует, да и вообще я в наушниках ничего не слышу. Но моё внимание привлекает очередной хлопок входной двери. На этот раз это его отец. Внутри все сжимается от неприятного предчувствия. Неужели они начнут ругаться прямо здесь?

Но догадка не подверждается: Соколов старший пролетает мимо сына, даже на него не взглянув, и несётся в гараж. Минуту спустя автоматическая дверь гаража открывается, и на подъездную дорожку выезжает его чёрный «БМВ». Антон фыркает, провожая взглядом отца, а когда автомобиль уезжает, поворачивает голову прямо в сторону нашего дома и, наконец, замечает меня.

Я ловлю третий за эти несколько минут приступ паники. Что делать? Поздороваться? Спрятаться? Сделать вид, словно его не существует?

Интересно, как часто они вот так ругаются? В прошлый раз их разговор тоже выглядел натянутым. И где во всем этом мама Антона? Кажется, они живут вдвоем... и не слишком уж мирно.

В груди вдруг разрастается необъятных размеров дыра. Антон выглядит очень, очень раздраженным сейчас. Что-то мне подсказывает, что к нему лучше не лезть, но когда я слушала свой внутренний голос?

Встав со ступенек, я расправляю складки на рубашке и на нетвёрдых ногах пересекаю узкую дорогу между нами. Он стоит неподвижно, не отрывая от меня отстекленевшего взгляда, и когда я останавливаюсь напротив, совсем не меняется в лице.

— У тебя все хорошо? — решаюсь задать вопрос.

На самом деле, это самое глупое, что можно спросить, когда и так знаешь ответ.

Антон пожимает плечами и качает головой.

— Все слышала?

Хочется соврать, что мне, вообще-то, есть чем заняться, кроме как подслушивать его с отцом ссору, но вместо этого я закусываю внутреннюю сторону щеки и возвожу глаза к небу, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Антон усмехается. Кажется, он очень поглощен своими мыслями, и молчаливая пауза между нами затягивается. Мне становистся неловко, я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, куда себя деть.

— Не хочешь поделиться?

— Не особо, — вяло отвечает он.

— Ну... ладно, — я замираю, ощущая, как даже мои легкие начинают гореть от стыда.

Какая же дура! Зачем вообще подошла к нему?

Разворачиваюсь, чтобы с позором вернуться в дом, но меня вдруг останавливает его голос:

— С чего вдруг такой интерес?

Моя нога замирает на полушаге. Я прикрываю глаза, делаю вдох и оборачиваюсь. Меня встречает его внимательный взгляд. С ним очень, очень трудно разговаривать, когда он смотрит вот так.

Будто я зверек в контактном зоопарке, и ему любопытно, как я себя поведу, если он решит взять меня в руки.

— Ты просто выглядел расстроенным, вот я и решила...

— Расстроенным, — он фыркает. — Ничего такого. С чего бы мне расстраиваться?

— Не знаю, — я тщательно подбираю каждое слово. — Из-за ссоры с отцом?

Антон закатывает глаза.

— Ссора — это когда два человека ругаются. Если один человек ставит ультиматумы — это уже отстой какой-то, а не ссора.

— Ультиматум в том, что твой отец хочет, чтобы ты играл в какой-то там команде?

Он сощуривается, чуть опуская голову, а мне хочется провалиться сквозь землю. Дура! Зачем проговорилась? Сейчас он опять заведет свою шарманку о том, что я слежу за ним, подслушиваю, и вообще я от него без ума.

Но такой ответ от него точно звучит неожиданно:

— Не «какой-то там команде». А в клубе, в котором мой отец тренер. «Альтаир», — Антон будто выплевывает с отвращением последнее слово. — Он хочет, чтобы я выступал за него, когда... — он вздыхает, прикрывая глаза. — Если пройду отборочные.