Перстень Царицы Топей

Глава 2 Сказ про Царицу Топей и Плачущий Изумруд

В те времена, когда место сие звалось еще по-старому – Черная Грязь, и было окружено дремучими лесами да зыбучими трясинами, жил здесь гончар по имени Тимошка. Руки у него были золотые: глина под пальцами оживала, кувшины да миски лепил такие, что вода в них не портилась даже в самую знойную пору, а молоко в крынках – словно парное стояло. Чуял Тимошка глину, как живую, знал, где черную взять для прочности, где синюю – для красоты, где желтую – для звону.

Любили его в деревне, знали и в городе Москве. Не его, конечно, а - труд его. И платили исправно, да и он не заносился шибко. Всегда за свое работу цену требовал справеливую, но без излишеств.

Беда пришла нежданно: любимая дочь его, Зорька, свет очей своих стала терять. Не от болезни, казалось бы, а словно печалью великой глаза заволокло. А она такая рукодельница была, узоры вышивала, что птицы запевать начинали! Видеть не могла – и душа угасала. Шел Тимошка к знахарям, к монахам в дальние скиты – тщетно. Говорили старожилы: навела на дитятю болезнь Болотная Кручина – нечисть подколодная, что с туманами выползает и тоской людские сердца выедает. А помочь может только чудо, рожденное в самой сердцевине здешних топей.

Отчаялся Тимошка, да вспомнил бабушкин сказ про Царицу Топей – владычицу трясин, родников, да глубин глиняных. Живет, мол, в Хоромах из Корней вековых, что сплелись под самым большим болотом, где даже свет белый не бывал. А хранит она не золото, а камень диковинный – Изумруд Плачущий. Не простой он, а рожденный от слез самой земли по затопленной когда-то деревне праведников. И сила в нем – глубинная, очищающая, способная слезу печали с души и с очей снять.

Что ж, делать нечего! Пошел Тимошка в трясину. Не абы куда, а к старому-престарому Дубу-Вещуну, что на кочках стоял посреди самого гиблого места. Знало сердце гончара: там, под корнями дуба, уходящими в бездонную синюю глину, – вход в царство Царицы. Шел он не по жадности, а по любви отцовской. Топи шипели, туманы клубились, тени зыбкие пугали, но шел, думая о Зорькиных глазах, что были ясны, как утренняя роса.

Нашел под дубом родничок, бьющий прямо из-под корня. Вода в нем была черна, как сажа, но чиста необычайно. Омыл Тимошка лицо, поклонился дубу и… провалился сквозь ил, да не в топину, а в лабиринт из гигантских корней, оплетающих своды из плотной, синей, живой глины. Воздух был тяжел, влажен, пах сыростью, прелью и чем-то древним. Светились тут и там гнилушки, как фонарики болотных духов, да мох фосфорный. И в глубине этого царства корней и глины – сияние.

Вышел Тимошка в просторную сводчатую полость. Не каменную, а будто вылепленную из глины самой природой. И в центре ее, на постаменте из черного, как ночь в трясине, гагата, лежал камень. Изумруд величиной с кулак, глубокого, темно-зеленого, почти черного цвета, как омут в лесном озере. Но внутри него горел и пульсировал живой зеленый огонь – теплый, влажный, словно само дыхание пробуждающейся весенней земли. Это и был Плачущий Изумруд. От него струились по глиняным стенам жилки светящегося мха, будто корни света.

И предстала перед ним Царица Топей. Высокая, величавая. Платье на ней – словно сплетено из переплетенных корней, черной воды и болотных лилий. Волосы – струи темного торфа, мерцающего золотистыми искорками. Лицо прекрасное, но строгое и печальное, как само болото в ненастье. А глаза… глаза были цвета того самого изумруда – глубокие, темные, но с тем же самым теплым, живым огнем внутри.

– Зачем потревожил покой Подкоренья, земной? – Голос ее звучал, как журчание подземных вод и шелест камыша. – Не алчностью ли ведом?

Поклонился Тимошка низко.

– Не для себя, Владычица Трясин и Глин. Дочь моя, Зорька, свет очей теряет. Кручина Болотная ее душит. Слышал, сила Камня твоего – печаль земную разгонять, очищать взор. Дай крупицу света его, дитятю спаси!

Взглянула Царица пристально. Холод в глазах сменился на тень печали.

– Вижу, ложь мимо тебя прошла. Руки твои глину чтут, а не уродуют. Да не просто дается Плачущий Изумруд. Он – слеза самой земли. Испытание пройди.

Махнула она рукой. Засветились в нишах глиняных стен, среди корней, россыпи гагатовых камешков – черных, гладких, готовых принять огранку. А рядом – источники чистейшей воды, бьющие прямо из глины, и заросли трав невиданных, светящихся мягким светом.

Махнула второй раз - со стен, из щелей, с потолка посыпались камни! Крупные, как голубиные яйца, мелкие, как горох. Всех оттенков черного. Легли они к ногам Тимошки россыпью несказанного богатства.

– Бери! – молвила Царица. – Гагат – богатство темное, но прочное. Вода – жизнь. Травы – исцеление. Можешь стать богатым, можешь здоровье обрести. Но знай: возьмешь что-то сверх нужды, с мыслью о выгоде – истинного света Плачущего Изумруда не получишь. Он открывается лишь тому, чье сердце не затемнено алчностью, и кто помнит, что богатство земли – в ее слезах, а не в грабеже.

Оглядел Тимошка дары. Гагат сулил достаток, вода – здоровье, травы – долголетие. Но он пришел за чудом для дочери, за светом, что прогонит Кручину. Вспомнил он сказ: Изумруд – слеза земли. Как же взять слезу силой или корыстью?

Подошел Тимошка к постаменту. Не стал тянуть руки к камню. Встал на колени перед Плачущим Изумрудом, что светился глубинным теплом и влажной печалью.

– Владычица, – прошептал он. – Не смею просить камень. Прошу одну слезинку света его. Ту, что печаль с души снимет да очистит взор дочери моей. Мне больше не надо. Земле своей я и так служу.