Перстень Царицы Топей

Глава 5

Запись от 15 дня месяца Мая, лета Господня 1776 от Рождества Христова

Деревня Баженовка, близ строения Царицына Села

Сего дня прибыл я, Алексей Волков, инспектор Тайной Канцелярии, в сию Богом забытую деревню Баженовку по высочайшему повелению. Дорога от Москвы – сущее мучение: колеса утопали в грязи по ступицу, лошади едва волокли бричку. Деревенька мала, избы почерневшие, крытые дранкой, и лишь церковка каменная да дом старосты выглядят крепче. Сие поселение, как поведал мне после староста, возведено казенным повелением лет пять назад, дабы селить подвозчиков леса да камня, чернорабочих на великую стройку Государыни в Царицыно. Баженовка – дитя той стройки, плоть от плоти ее нужды; дворов здесь не более двадцати, и все мужики, окромя самых старых да малых, так или иначе приписаны к возведению фантазий господина Баженова.

Запахло дымом печным да прелым сеном. Народ попридержанный, завидев казенный экипаж, шарахается в стороны, крестится исподлобья.

Причина моего здесь появления скорбна и необычна: пропала девица Марфа, дочь крестьянина Сидора, средь бела дня, когда хлопотала близ избы своей. Мать плачет, батько зверем ходит. Истинно, как в воду канула. Но более всего смущают ум рассказы здешних мужиков и баб. Единым гласом вещают они о мохнатых карликах, бесах, что ли, кои в тот самый день видены были, как утекали в сторону оврага за околицей. Сказывают, твари сии покрыты шерстью аки псы, да ростом с дитя малое, но проворны и страшны видом.

Первым делом навестил старосту, Ивана Савельевича. Старик седой, глаза хитрые. Угостил квасом кислым, хлебом черствым. На вопросы о Марфе качал головой: "Дело темное, барин. В полдень же – и как сквозь землю". Но когда речь зашла о виновниках, старик побледнел, голос понизил: "Люди видели, барин… (клякса) не обманывают. Из лесу, мимо околицы – трое, али четверо. Ростом с отрочий пояс, но… покрыты шерстью темной, как медвежата малые! Бежали зело проворно, в овраг сгинули. После того Марфушку и хватились".

Еще один старик, благообразный, клялся, что видел, как "волосатые чертенята, с горящими очами, как угольки", прятались меж корней у дуба на краю трясины. Другой – что слышал их писк, "словно мышиное, да злее". Третий бабий баснь, что сии карлики – "каменные черти" из самого оврага, слуги "Царицы Топей", что живет под землей и людей в полон берет.

Шепчутся о нечистой силе, что пробудилась близ царской стройки. Стыдно слушать!

Сие уже не впервой: до столицы слухи сии дошли, и вот ныне поручено мне разобраться. Боятся, вишь, за государеву стройку в Царицыно, дабы нечисть сия на работных людей не позарилась. Блажь! Думаю, девку либо злодеи украли (хоть и не слыхать здесь разбойников), либо сама сбежала от нежеланного замужества (бают, сватался купец коломенский, прозвищем "Огненный Волк", страшенный видом и нравом). Но толпа стоит на своем: "Черти уволокли!"

Опросил я всех, от мала до велика. Страх в очах их неподделен, дрожь в голосе. Никто не решается солгать, да и зачем? Одно и то же слышу: "Волосатики", "каменные черти", "проклятые". Староста, мужик трезвый, клянется, что видел их сам, как неслись меж кустов к оврагу, оставляя вонь смрадную. Сие уже не просто бабьи сказки. Я намерен лично осмотреть злополучный овраг.

Запись от 16 дня месяца Мая, лета Господня 1776 от Рождества Христова

Деревня Баженовка, близ строения Царицына Села

Нашел отца пропавшей, Сидора. Мужик угрюм, как туча перед грозой. Горе его смешано со злостью. "Дочь непокорная была, – бубнит он, глядя в землю. – Всё с глиной возилась, фигурки лепила… Баловство одно! Не раз бил, не слушала. Готовил ей участь добрую – за купца коломенского, человека с достатком, отдал бы с почетом. А она…". Он махнул рукой, не договорив. Чувствуется, скорбь его отравлена обидой на дочернее непослушание. Глина… занятие странное для деревенской девки. Запомнить.

Но ключ, думаю, у той самой Палашки, подруги Марфы. Нашел ее в избе родителей, бледную, с заплаканными глазами. Девка, видать, от страха и горя едва держится. Говорит тихо, путается, но искренне.

"Мы, барин, накануне… за ягодами ходили, Марфушка да я, – начала она, всхлипывая. – Забрели далече, к самому Вражку… Солнышко клонилось. Вдруг – шорох, треск в кустах! Испужались мы, подумали – волк! Кинулись бежать… Заметались, с пути сбились. Совсем стемнело. Страшно было, плакали, Бога молили…".

Она замолчала, дрожа. Подал ей воды из ковша. "А потом, Палагея? Как домой-то попали?"

"А потом… Марфушка… Она споткнулась что-ль… Встает и говорит: 'Гляди, Палашка!' В руке у нее… перстень! Золотой, барин, ей-Богу! Тонкой работы, с камушком зеленым. Так и заиграл в последних лучах! Откуда в такой глуши?.. Мы диву дались. Он ей… он ей как будто сам в руку лег! Сияние от него было… недоброе, что ль. Страх на нас пал пуще прежнего. Побежали наугад, Господь привел к околице. Перстень тот Марфушка домой с собой унесла. Хвастать боялась, отца грозного страшилась. Спрятала, думаю".

Перстень! Драгоценный перстень в овраге! Сие меняет дело. Не просто дикие слухи, а вещественное доказательство… (клякса) странности. "И наутро пропала?" – спросил я.

"Наутро, барин. Хлопотала во дворе. Я забежала к ней, хотела поговорить о том перстне… а ее уж нет. Отец кричит, люди бегают… А те… карлики… их Микитка-пастух видел, как раз в ту пору, к оврагу бегущих!". Палашка снова зарыдала.