Перун создал тебя, мне в наказание

Пролог

— Где Светла?

Вождь клана черных беров из Дубового леса уперся руками в рукоять своего тяжелого меча с широким трехгранным лезвием, заглядывая со стены высокой башни во внутренний дворик. Там жизнь шла своим чередом. Малец подгонял стаю гусей через задние ворота в их клетку. Бабы носились по двору с корзинами свежевыстиранного белья. Кто таскал дрова, кто бочки с кислой капустой и засоленной рыбой. Младые беры чистили оружие возле казарм, готовясь к вечеру подменить братьев в дозоре у границ.

Пусть и небольшим было данное ему отцом племя, но Всемил положил свою жизнь и двадцать две зимы правления, чтобы наладить быт и закрутить колесо жизни в гармонии с медвежьими традициями и тонкостями жизни.

— В малой зале, вождь. За вышивкой.

Ровно молвил сбоку его верный соратник и правая лапа — Ратебор. Этого бера он знал еще с детства. И прошли с ним не одну битву, и не одну чуму. И горе, и радости, и товарищей погибших вместе погребали. После слова вождя, слово Ратебора имело власть в общине. Правда, черный бер никогда не пользовался оказанной ему честью.

— За вышивкой... — повторил себе под нос Всемил, поднимая взор к порозовевшей заре. — А Гроза где?

Ратебор на мгновение замешкался. Но ответил все-таки.

— На охоте, господин.

Всемил досадливо или же, скорее, обреченно прикрыл очи. Каждый раз, когда дело заходило о его дочерях, в нем противились два разных существа — отец и вождь.

Капризная и домашняя Светла быстрее походила на котенка, что носа не выказывал из-под ширмы, всю жизнь грея шерстку на топчане. Она приводила в тихое обожание и спокойствие его внутреннего отца. И сильно волновала как правителя. Увы, но слепить из нее будущую правительницу Всемил не смог. Для этого нужна была жесткая рука и безжалостная тирания против собственного дитя. Подобного его родительское сердце не выдержало бы.

И вырасла капризная княжна с чудным именем Светла да карими очами.

Гроза же... олицетворяла свое имя. Будто сам Перун целовал ее чело при рождении. Смотря на узкие девичьи запястья, покрытые паутинками шрамов, сердце отца крошилось на мелкую ледяную стружку. Слишком поздно он узнал о ее существовании под солнцем и луной... Слишком поздно вернул под свое крыло.

Тогда, когда серые, пасмурные очи медведицы уже никому и ничему не верили. Когда тонкие уста успели искусаться от всех бед и горестей. В юной охотнице текла сама кровь Велеса. Она чувствовала жертву. Страх сам боялся молодой медведицы. И вождь внутри Всемила, откинув голову назад, довольно хохотал, ощущая всесильную гордость, что заполняла каждую черточку души. А рядом с ней шагало и тревога.

Ибо там, где смелость и непокорство, там тенью зависает и глупость со смертью.

Отцовское нутро сжималось от тяжких дум, пустить девку за высокими пиками общины. Там, где море его врагов, даже зная, что Гроза наловчилась убивать быстро и красиво.

— У вас что, охотников не осталось?! Какого лешего ты ее отпустил, Ратебор?!

— Господин... — покоянно отпустил голову бер. — Юная госпожа не спрашивала ничье разрешение. Она просто ушла.

Разъяренно помассировав переносицу, Всемил тяжко вздохнул, мысленно прося у богов терпение.

Когда у огромных ворот замелькали тени пары высоких медведей, Всемил, скорее интуитивно, чем по сдавленному вдоху, просек — это те самые воины, что должны были сопровождать его дочь.

Точнее, защищать и вступать по ее следам.

И если они здесь без нее, то вывод напрашивался только один.

— Бездари!!! — рявкнул он, перемахнув через стену, спускаясь на ярус ниже, коршуном подходя к своим подопечным. Те покаянно вздохнули. — Где моя дочь?!

— Виноваты, вождь... Она как тень... Вот была здесь...

— Вот исчезла...

Надрать бы им всем зады! Выпороть к чертовой матери! Да только за что? Сам ведь чует в ней хищницу. Сильную. Властную. Хитрую.

— Да будет тебе, вождь. — фыркнул недалече кузнец Ярмак. Мужик оставил в стороне молот и огромными щипцами ухватил кусок раскаленного железа. — Что ей будет в нашем же лесу? Грозушка, считай, там за две зимы под каждый кустик заглянула!

— Девке место за шитьем в доме!

Рявкнул больше из вредности вождь. На что кузнец весело фыркнул, отворачивая зноиное лицо от горячего пара печки.

— Ты верно с ума выжил, вождь! — мужик по-доброму хмыкнул, стрельнув взглядом в пасмурное небо. — Даже небеса грозу не в состоянии удержать. А ты собрался свою в четырех стенах закрыть? Побойсь богов, отец! Зачем их гневить, когда тебя благословили таким дитем!

— Была бы молодцом...

В сердцах забурчал Всемил. Впрочем, незло, но кузнец опять цокнул языком.

— Да будет тебе стенать, Всемил. Девка тоже ладная получилась. Каков отец, такова и дочь!

Это старик прав. Не прогадал.

Смысла отправлять по следам молодушки охотников не было. Сама вернется. Не сбежит, как бы сильно ей этого не хотелось. Между отцом и дочерью был уговор. Священный. Скрепленный кровью. Всемил навлек на себя ненависть и гнев дочки, но привязал ее прочно к родному клану.

Еще раз одарив розовую даль горизонта печальным взглядом, бер передал свой меч мальчишке-прислужнику и удалился в дом.

Еще в коридоре его встретило знакомое девичье нытье.

— Я молвила лазурные, Купава! Лазурные, аль ты слепая! Это голубые! Где мои ленты?! Где!? А коралловые бусы! Пожалуюсь отцу, он мигом вас высечет!

Светла...

Еще одна заноза в его... сердце. Любимая избалованная дочь! Долгое время он думал, что позаботился о ее будущем. Как бы там ни было, но вторую по старшенству сестру можно было уберечь от жизненных бед, лишь выдав удачно замуж. Как и любую другую молодку.

Никто, кроме сыновей его давнего, покинувшего бряный мир друга, не подходил на это место. Но все поменялось в последнее время.

Всемил чуял, как тьма сгущалась над ним. Сестры не поладили между собой. А его приближенные уже разбились на лагери, одна часть поддерживая законную наследницу, вторая более сильную и храбру.