Перунов Цвет

1.1

Тремя годами ранее…

- Живехонек! Щур меня!.. А и правда, не мертвяк!

- Святогор! Воротается хоробр*! Галка! Галка! Кричи мамку, девка! Батька! Батька воротается!

- Ужель живой?! Дык покромсали ж сарматы*…

- Да самих их покромсали! Лагерь пожгли и их порубали, усех! До единого! И баб ихних тоже усех!

- А чего, бабы сарматские на мечах, як мужики, махаются? В портах мужицких без седел скачут?!

- А у тех, что Святогора полонили, взабыль баба вожачкой была*?

- Да шо вожачкой! Вот бают, одногрудые они, сарматки енти…

Лучина догореть не успела, как все Терешкино высыпало боярича с ратниками встречать да на ожившего Святогора поглядеть. Сгинул же, четырнадцать годков как! Вон и дочурка его, Галка, стоит, обомлевши и слова растерявши, глазами хлопает. Она Святогора уж не застала.

- Галка! Галка, батька там! Батька! - надрывался Драган, за что чуток подзатыльник от Настасьи, жены Святогоровой, не схлопотал.

- Ишь, заливается, щеня брехливый, - прошипела тихонечко да зыркнула парню во след, словно последнюю горбушку хлеба он у ее доченьки единственной отобрал, а сама думала:

«Подрос, сучонок… Хорошеет, прости Господи! Удружила сестренница*, чтоб черти с ей, греховодницей, всласть озоровали. Притащилась брюхатая, Святогору жалилась, все любовь свою голубила… Так и шла б к любому, чего к нам-то принесло бесстыжую? И поди ж разбери, от кого дитенка прижила… Смазлива была, прости Господи. Сама справная, подлюка, да и лицом пригожа. А женихались-то парни, женихались! По трое под каждым окном двор топтали, поджидали, зазывали, подарками сулились, и все сучке течной… Хоть померла, слава те Господи!»

А Драган уж к Святогору подскочил… да так и встал посередь дороги.

- Кто это, батька? – и снова скривилась Настасья, услыхав его слова. Да какой Святогор этому выродку батька, прости Господи!

А меж тем и вокруг народ заволновался, словно средь ратников не токмо Святогор шагал, но и медведь скомороший. Что ж там за диво-то такое?

Со двора бежать да на мужа зареванной кидаться Настасья не стала. Подбоченившись, на крыльце застыла. Ни к чему вой подымать. Умом Святогор не обижен, сам разумеет, что не при ее красе да не в ее года вдовице одной вечерочки коротать. Такой молодухе, да и верность мужу пропавшему хранить, прости Господи?!

Шел Святогор в толпе, плечи развернувши, к подворью своему, и не было как будто тех годков разлуки. Красив да статен, и волос русый седина не побелила, и тело сильное, горячее, и глаз, как будто небо, туманной дымкой подернутое… Вздохнула Настасья, припомнив, как сладко ей с мужем раньше бывало. Хотела было к нему шагнуть, обнять хоробра блудного да с собой в домок увести… Но тут углядела хороброва женка то самое. И разом домыслила, отчего вся улица беснуется.

Вел муж с собой мальчонку, на глаз – лет пятнадцати. Худющий, словно старый пес, что сдохнет не сегодня – завтра. Буйные кудри бесом вьются, чернее сажи, все лицо своей копною закрывают. Порты добрые да сапожки ладные в глаза бросаются, за такие не грех деньгу немалую выложить. А вот рубашонка простая, из рукавов длинных ручонки тоненькие торчат... смуглые! Чумазей холопских! Сарматские, сразу видать!

- Сармат! Волчонок! Ты гля, чернёнок!

- Ша! – грянул глас Святогора, да так грозно, что примолкли все и разом. – Это, - положил дюжую ладонь на щупленькое мальчонкино плечо. – Дочь моя, Кахара. А кто надумает про нее саму или про мать ее балаболить, пущай прямиком ко мне ступает, уж я-то язык укорочу.

С тем и ушел в домок, жену обогнув и на дочь даже не покосившись, а чернявую свою во дворе оставил. Та вздрогнула, стоило Драгану к ней подскочить, а уж когда он сунулся волосы с ее лица убрать, так и вовсе… укусила, звероватая! А вот к Галке сарматка поворотилась и голову чуток наклонила, рассматривала из-под куделей своих. Дочка Святогорова сама робкой не была, к чужачке подступила, улыбнулась, сестру кровную привечая. Заговорила медленно, коротко, а сама глядела, как, понимает ли сарматка? Драган, дурень, отвалить и не помыслил, с девчатами рядом так и стал, зубы скалил и все глазами бесячьими, чернющими, из-под патл своих рыжих на чумазую сверкал.

Так и глазел бы народ Терешкинский на Святогоров выводок, кабы Мишка Медянин – боярич, что сармат с ратниками своими порубал и друга из полона вражьего вызволил, с коня не слез и не гаркнул:

- А чего, свадьба тут, что ль? Али Святогор щас мужика без портов из баньки выпрет и Настасью – бывшую вдовицу за косу таскать будет? Не? На что тода таращимся?

Заворчали мужики что-то про погань сарматскую, закряхтели деды о дурости молодецкой, запричитали бабы все о ней, о блудливости мужней, но расходиться потихонечку стали, а Мишатка в дом следом за хозяевами шмыгнул.

- Драгана нам мало, ты еще одну приблуду приволок! – расслышал в сенях Настасьин гнев, там и притаился покамест.

- Увижу, что руку на Кахару подняла али голос повысила не по делу – поколочу, - скупо бросил Святогор.

Выскочила Настасья, как кошка бешеная, в сени, на боярича налетела, а тот ее привычно руками облапил да к стеночке прижал.

- Пусти, охальник, муж же воротился, прости Господи, - зашептала молодуха, а сама уж к груди его широкой прильнула.

- Так и я об том же, Настасьюшка. Хорошо с тобой было, да не приду больше, не обессудь. Просить тебя хотел, чтоб помалкивала про нас с тобой. Друг мне Святогор. Почитай, единственный. Сама ведаешь, как горевал по нему, как не верил, что он голову сложил, как землю рыл. За все годы другого такого не сыскал.

- Друг твой, баешь? – сощурилась на него Настасья. - Так пособи, друже. Сыночка Святогору рожу, а то и не одного, славно заживем… а к нам уж сколько лет назад Драган прибился, не сегодня – завтра к наследству присоседится. Ему, слава те Господи, не положено ни шиша, но муж мой больно сирых да убогих жалует. Вот и этого подобрал, обогрел, еще и оставит ему чего. Коли будущим годом поедет со двора Драган, так и я смолчу, Мишенька, к чему раздор меж друзьями? А коли нет, не ведать мне покоя, голубь мой сизый, маяться буду, могу и сболтнуть чего ненароком…