Перунов Цвет

1.2

В горницу Мишка сунулся боязливо: а ну как услыхал друг их с Настасьей разговор? Да нет, кажись, спокойно за столом сидит, мед попивает да причмокивает. Зашел чинно, перекрестился на икону, что в красном углу стояла. Святогор на образ глянул, нахмурился. А и верно, не было при Святогоре в дому иконы, да и быть не могло. С Настасьей они не венчались, а обряд справляли*, тогда в Терешкино и церквушки не стояло. И дочку отец-богохульник крестить навряд ли стал бы, кабы при нем родилась. Это Настасья такой порядок завела, все крестилась, поклоны земные клала да в церквушку новехонькую хаживала. Люд Терешкинский, знай, ухмыляется: грехи краса-молодуха замаливает, за каждый раз с мужиком прощения просит, ой напросится…

- Чего у дверей мнешься, друже? Садись нето. В ногах правды нет.

«Так и в мыслях нет,» - хмыкнул про себя Мишка, но рядом со Святогором бухнулся охотно, принял кружку у расторопной холопки. Не утерпел, взглядом спелую девку обласкал да подивился, как это Настасья ее со свету не сжила, справную такую? Та взгляд его приметила и смылась вмиг.

- А ты все девок шугаешь, - беззлобно фыркнул Святогор, ослабляя ворот. – Ну, сказывай, друже.

- Чего сказывать-то?

- Сказывай, как моя тут поживала, на все Терешкино меня ославила али кто-то из мужиков ее под себя еще не подмял? И ты, небось, к ней повадился?

- Да как б я мог, друже?! Да чтоб я! Да женку твою! Да я ни в жизнь!.. Хошь, побожусь?

Врал Мишка с малолетства складно, точно песней соловьиной заливался, любо дорого послушать. И тут хотел уж вскочить и брехать пред иконою начать, но Святогор, улыбнувшись грустно, рукой удержал да больше о том речь не заводил, только обнял дружка, к самому сердцу прижал оглоеда. Скучал ведь…

- Друже, а откуль же девчуша? Ужель и впрямь твоя? Да не молчи ты, окаянный! – осмелел после третьей кружки Мишаня.

- Моя, - сухо отвечал Святогор. – Я ее пред всем народом признал, а ее мамке я жизнью обязан.

- Да как же ж так? Сарматы ж на вас с ребятами налетели, покромсали всех, токмо твоего тела мы не отыскали, да Колояр сам до Терешкино на одной руке дополз.

- Что?! – вскинулся Святогор, да такое волнение во взгляде его полыхнуло, что боярич чуток медом не подавился. – Мишка! Говори сейчас, жив Колояр?!

- Да чего с ним, ярым, станется? Видит Бог, другой издох бы, токмо не этот! Сам до Терешкино дотащился, как брюхо-то по дороге все не вывернул? Ужель не приметил его сей день? С нами ж Колояр был, вражин рубал, аки бес в него вселился, свирепого… Он и обсказал, где полегли вы все, да не успел молвить, от чего – глаза закатилися. Думали, помрет. Так нет, не помер. А про сармат мы уж сами домыслили, стрелы то ихние поломанные на месте видали.

Горечь всколыхнулась в груди бравого воина, к глазам подкатилась, да сдержал он чувства. Правильно Колояр промолчал, и ему не след о былом сказывать.

Не сарматы ратились с ним, ох, не сарматы. Свои же. В спину ударили. Обозлились на Святогора за то, что богатств столько в походах стяжал, что не хуже купца поживает, что слава о могучем хоробре на много верст окрест гремит, что ближником у старого боярина Медянина ходит, что боярич молодой к нему тянется. Зависть задушила бывших товарищей боевых, вот и задумали они исподтишка всем вместе на Святогора навалиться. И лежать бы ему, с глоткой перерезанной, кабы не Колояр…

На полдюжины с лишком годков Колояр был моложе Святогора, но бился славно. Сам Святогор и учил с юных лет. Любил он Колояра, как брата меньшого. Вроде ярый да языкастый, но до чего ж честный, душевный, светлый. Трех сестренок ему батька с мамкой оставили, так он за каждой приданое щедрое давал, от женихов отбоя не было. Девки все перебирали, чтоб и с лица красив, и калита звенела. Хотел Колояр, чтоб любы сестричкам мужья были, а те опосля обряда о нем и не вспоминали боле, хоть бы одна разочек заглянула проведать, как братец поживает, слово ласковое молвила… Так все и роздал за сестрами, сам без гроша в пустом дому остался. И влюбился, голова бедовая! Да в кого же? В первую красавицу Глотовскую, в Настасью – невесту нарядную, из рода богатого. Все о ней говорил, токмо на нее глядел. И в поход собирался со стариком Бекичем, чтоб деньгой разжиться да рухляди* прикупить. А как инако пред очами батюшки Настасьиного стать да о сватовстве речь заводить? В поход тот Святогор с ним не пошел, токмо молча в путь-дорогу провожал. Вздохнул тяжко, вослед Колояру глядучи… а третьего дня сватов к Настасье заслал.

Справедливы боги всемогущие: счастье Колоярово Святогор, как вор, тишком прибрал, так оно для него несчастьем оборотилось, что горше навряд ли придумать. Жена-красавица вскоре постыла, ласки от него не дожидаясь, каждого встречного глазами голодными ела. Дитя насилу зачали, и то девка вышла…

А Колояр… А Колояр один на его сторону встал и спину его от завистников подлых прикрывал. Покуда Святогор силился до рассудка их помутившегося дозваться, дружок по мечу в каждую руку схватил и, зверем завыв, в бой ринулся. Всякий раз, стоило его клинку кровь пустить, смехом бесовским заливался. Казалось, не будь мечей у Колояра, так он бы с голыми руками на бывших соратников кинулся да зубами глотки бы им выдирал… Видел Святогор, как рассекли друга мечом от левого плеча до пупа, как рухнул он, подкошенный, как покатился мертвой тушей в ложок, да там и затих. Думал, все, погиб Колояр, в рассвете лет погиб… Ан нет, уберег Перун-Батюшка, сохранил воина доблестного, защитил правого волей Своей справедливой. А вот для себя Святогор от покровителя подмоги не чаял: не дождется предатель милости Воеводы Небесного*. А вон как оно вышло, чужаки спасли его, сарматы… Положила на него глаз их вожачка. У себя в шатре приютила, врачевала, согревала, откармливала-отпаивала… Да так дурманом отпоила, что о возвращении и не мыслилось.

- Хей, друже! Об чем призадумался? – дернул его Мишка.

- О былом думы одолели. Ты сказывал чего?

- Я грю, а правду бают, что бабы сарматские одногрудые*?