Перунов Цвет

1.3

Привыкши спать на земле и в кибитке, Кахара глянула на лавку, застеленную шкурой, как на чудище заморское, а когда Галка чуток толкнула ее в спину, мол, ложись, чего встала-то пугалом, отшатнулась к стене и оскалилась, точно волчонок.

- Вот же дикая! – не злобно, но удивленно заворчала Галка. – И коса у ней не плетется, и в поневе* не ходится, и каша не естся, а теперь и на лавке не спится! Куда ж девать тебя, кочёвка? Лавка-то чем тебе не хороша?

Сарматка очи дымные, серые с просинью, один в один отцовские, вниз скосила, в половицы взглядом вперилась, потом – в лавку, опять на Галку глянула: уразумела ли?

- Чудно с тобой, - фыркнула старшая Святогорова дочь. – Ничегошеньки не поняла. Ты чего молчишь, чумазая? Поди, язык не отсохнет за одно словцо.

А в ответ – ни слова, ни полслова. Даже глядеть перестала, к стене отвернулась, смотрит в дерево голое да пальчиками водит, будто узоры какие вырисовывает.

- Да ты чего, малая? Обиделась нето? Гневушка? – мягкая ласковая рука опустилась на черную макушку, потрепала пряди смоляные.

Шарахаться Кахара не стала. Подумалось о том, что слово это странное, совсем чужое – Гневана – теперь ее имя. Пес с ними, пущай зовут, как знают, да разве ж одно это важно? Они ж обрядить ее хотели, как баб местных, квохтали, что не след девке в мужицких портках ходить. Вздыхали, как же так, без косы совсем, стыдоба же. Нож отобрать пытались, который она на первого убитого зверя от матери получила и им же его ошкурила… Да чтоб она своего единственного друга предала?! Здесь он ей – подмога и защита. На нем же заалеет первая человечья кровь, пролитая ее рукой…

Но ведь здешние и зла ей не желали, Кахара видела. Галка сестрице обрадовалась, болтала с ней о том, о сем, весь день с собой таскала: и к речке камешки в воду побросать, и к бабке Варне на оягнившуюся овцу и детеныша ее поглядеть, и к колодцу с девчатами побалакать. А там смех, шум, трескотня, обо всех и обо всем… Кахара и сама не приметила, когда да отчего губы в улыбке растянулись.

Да и мачеха, на деле, не так уж страшна была. Вроде и сетовала на судьбу за такую-то напасть, с волосами обрезанными, но, прогнав холопку Груньку, сама бережно расчесала короткие, спутанные пряди, прибрала и достала из сундука очелье*… и еще что-то, Кахара такого и не видала ни разу! Сестрица-златовласка долго смеялась над ней, ведь Настасья всего-то навеси* показала. Не золотые же, как те, какими ее, Галку, боярич Михаил дарил, всего то серебряные. Но сарматка радовалась, словно ей в руки перо жар-птицы упало. Все мотала головой и веселилась, чувствуя, как колыхаются на висках полюбившиеся за единый миг украшения. Так и дурачилась бы, если б Настасья не прикрикнула. Сказала, что по уряду ей, Гневане, Святогоровой дочери, надлежит нести себя гордо, величаво. А еще приметила Кахара, как мачеха на отца поглядывает, вздыхает, сказать что-то ему хочет, да не решается. Уж и девчонок отпустила по Терешкино гулять, чтоб с мужем наедине остаться, да так, видно, и не поговорили… Тоску в глазах Настасьи углядела сарматка, робкую нежность и радость, что теплилась в глубине ясных очей, стоило им завидеть Святогора. Много мужчин на красавицу, совсем еще не старую, исподтишка глазом блудливым косились, порой и она улыбки кому кидала, смотрела... но все не так, как на него.

Ладно уж. Отец велел Гневаной зваться, значит, Гневаной будет. Да и коса долгая, богатая, должно, красивой отрастет, такую и лентами перевить можно, как у девчат здешних… А про портки да про лавку отец речи не вел, стало быть, как хочет, так и сделает!

- Спать-то будем? – снова завела Галка. – Чай, в хоромцах спится слаще, чем по-бродяжьи, под открытым небом.

- Ты по себе-то не суди, «боярышня» Святогоровна*, - вдруг раздался сзади знакомый голос со смешинками – в горницу сунулась огненная копна волос.

- Дражка! – ахнула Галка, хватаясь за убрус* и спешно запахивая его на груди.

Гневана, на нее глядучи, промолчала, но бровь вскинула: она ж в рубахе, чего вопить да кутаться?

– А ну, подь отседова! Рассудком оскудел? На кой ты в девчачью ложницу средь ночи завалился?

- Да не спится, вот, водицы испить завернул, а тут слышу, и вас никак не сморит, - а сам взгляда чернючего, наглого, с Гневаны не сводит.

- Братец, глазами не сверкай, а то аж в ночи слепят, - хмыкнула Галка, приметив что-то и дюже от того развеселившись. Даже позабыла, что гнать надобно из горницы охальника этого.

- Остра ты на язык, Галчонок, как жить-то такой? А ну-тка приглянется тебе парень, поманишь, он целоваться полезет, а и порежется! – бросил шутейно Драган, и тут в проем нырнул, в три шага рядом с Гневаной оказался, руки к ней потянул, но, словно припомнив что-то, остановился, кулаки сжал да опустил. – Так чего вы тут?

- Да вот, ложиться не желает. То на пол смотрит, то на лавку, а чего хочет – то ей одной ведомо, - пожала плечами Галка.

- А-а-а-а, так тебе лавка высока! – мигом догадался Драган. – Так хошь, со мной ступай, на сеновал. Сплю я там летом да по осени ранней, а в ясные ночи – в стогах, тут идти-то всего ничего, ежели напрямки... А знаешь, как там травами пахнет, вдохнешь – опьянеешь вмиг! А еще, бывает, лежишь ночкой жаркой, да не спишь, на небо смотришь, а все потому, что мочи нет от него взгляд отвести – все в ярких звездах да в совсем малых звездочках, блесточках. И вот смотришь ты на них каждую ночь, смотришь, и кажется тебе, что уж знаешь их всех, и тех, что побольше, и тех, что поменьше. И они тебя давно уж знают, вона, подмигивают, а порой как будто с неба срываются и падают, падают… А ты лежишь и думаешь, вот бы мне такую. Блесточку махонькую… Чтоб светилась, вот как ты, с навесями когда, счастливая такая… Чтоб – раз! – и упала тебе с неба прямо в руку. Чтоб сияла только для тебя… Чтоб не век одному глаза в небо лупить, чтоб было, с кем на всю эту красу ночами долгими любоваться…

- Эк ты завернул, - прыснула в кулачок Галка. – Звезду ему, блесточку, да с неба. Шутник ты, братец. Иди нето в стога свои, а то мамань услышит. Гневушка, так как, ложиться будешь?