Перунов Цвет

1.5

- Стареешь, друже, - пробурчал Колояр, Святогора взглядом провожая, а потом наново на земле растянулся и позвал уж громче. – Вылезай, каурка*. Чай, не буду на карачках впотьмах ползать и из-под куста выуживать.

Сбоку зашуршало, завозилось, запыхтело, а спустя малое время плюхнулось рядышком.

- Как услыхал-то, дядька?! Я ж и не дышал вовсе! – обида в голосе Драгана сквозила, как же, старался, а все зазря.

- Наугад кликнул, - оскалился Колояр, глазом лукавым на парнишку покосившись.

- Ну дядька!

- Чего заладил? Дядька, дядька… Ты сказывай, с чем принесло тебя? За батькой шел?

- Не, с тобой говорить хотел. А тут слышу: батька… Ну, я и легал… Эй, - подзатыльник Драгану достался сильный, душевный. – За что, дядька?!

- Да все за то же! Ты не «легал», а лег, сколь повторять-то можно?!

- Так ты же сам «легаешь» и «седаешь»!

- Ты себя, жеребеныш, со мной не ровняй. Меня, каурка, токмо могила исправит, а тебе до разума расти еще сколько! Неча дрянь всякую без надобности цеплять, жизнь и без того изгваздает. А меня слушать нет охоты, так на батьку посмотри. Припомни-ка, бывало ли, чтоб у Святогора такое-то словечко вырвалось?

Промолчал Драган: и правда, не бывало такого.

- Не буду больше, дядька. Лег я… лег под кустом, притих да слушал.

- Давно ль залег?

- Давненько… Там батька про волхва и обереги вспоминал. Слышь, дядька… А чего с Игнатом, старшим сыном Бекича, сталось? И руна там к чему?

- Рассудком Игнашка потемнел. Вопить стал почем зря, бросаться то на людей, то от них, к стенам жался, таращился в пустоту да выл порой, как зверь, в капкан угодивший. Видел он что-то… То пожар, то бошки звериные заместо человечьих голов, а то и вовсе бесы хороводы вокруг него водили. Седмицы три метался, болезный, да как-то вечерком топор ухватил, да и размозжил сам себе черепушку. А руна… может статься, через нее Игнатка разумом-то ослабел. То дело давнее, не след о том судачить, да все одно ж напоют, ежели тебя к Глотовке понесет… Ай, слушай! Так оно все было: Игнат, старшой, женился на боярышне, роду крепкого, но здоровья отвратного, а все потому, что до деньги был жаден, а за ней приданого давали, как за княжной. Померла горемычная чуток не в первую ночь, истекла. А вслед за Игнаткой хотел венчаться Игорь. На любой. Как же ее?.. Ксения, кажись. Не то чтоб хороша собой была, да разве это более всего важно?

- А что важно, дядька?

- То, что любили, дурень. Оба любили. Друг дружку, разумеешь? А Игнатка завидовал. На брата, красавца удалого, порой так поглядывал, что, казалось, изодрал бы в клочья, да зубы маловаты. И вроде сам не мухрый*, богами не обиженный, а Игоря ненавидел люто. Да Игнатке за радость великую было сердце брату истоптать… Тем годом, что мы в Глотовку привалили, ляхи оборзели так, как никогда прежде. Волнами на нашу землю накатывались, веси* жечь повадились, людей холопить*. Старик Бекич всех созвал, Игорь с батькой, понятно дело, отвалил, а Игнашка хворым прикинулся. Дождался, покуда пыль из-под копыт Игорева коня на дороге осядет, двинул к Ксении, да и ссильничал ярку*. Там и узнал, что жених уж раньше него успел. Обозлился Игнатка, что не вышло брату нагадить, как хотелось, порешил инако: выкрал Ксению, силком под венец потащил. Ему уж и батюшка сказать пытался, что не след вот так, тишком, ввечеру, в пустой церкви, без благословения родительского, едва жену схоронивши, весь и сорока дней не минуло… А Игнатке хоть бы хны. Заорал, что он тут скоро боярином и воеводой будет, что отец его, може, и не вертается из похода, а рубануть кого несогласного он и сейчас в силах. Мне тот самый батюшка, что венчал их, сказывал: Ксения так согласия и не дала. Под ножом Игнаткиным в церкви стояла, а все одно ни сердцем, ни голосом не дрогнула. Молвила, что любит лишь одного – Игоря, и что женой лишь ему станет. Да кто б ее слова там услышал… Повенчались наспех, а на следующий день Игнатка пир закатил в честь своей женитьбы, будто и не в походе воины сей день. Люд ворчал, кривился, а бояричу-то что с того? Ему счастье привалило – такой удар в спину нанесть, да не абы кому, самому Игорю! Залил зенки Игнатка, вот и не уследил: сбежала Ксения, в отчем доме укрылась. Бекичев воротить ее пытался, чуток не поджогом грозился, а може, не токмо грозился бы, ежели б рассудок его при нем остался. А так пошарахался да и издох всем на радость, и Игорю не пришлось грех на душу брать… Одно сложилось худо для Игоря и Ксении – тяжелая* она оказалась. Он в Глотовку воротился, а ей рожать вот-вот. Чего не вытравила, не разумею. Должно, думала, что от Игоря понесла. Ежели и так, то что? Как будто с того легче мужу или сыненку, Яропошке. Тут, вишь, как повернулось: ежели батька Игорь, то Ярополк – приблудный и мамка у него – девка непотребная, а ежели батька Игнат… ну, с таким батькой лучше уж и вовсе на свет не родиться! Вот и мыкается по сей день старшой боярич, насмешки чует, взгляды злые, уж отгавкиваться, должно, научился… Так что ты слушай да на ус мотай: не след с Перуновыми оберегами играться, гнильцу Воевода Небесный со дна души подымет и за все воздаст. И к руне той, ежели увидишь когда, рук не тяни. Искушает она, душу страшным огнем закаляет, а страшнее всего в яви – твой собственный страх и твоя слабость. Разумеешь?

- Разумею, - кивнул Драган. – Дядька… а скажи, мой батька в том походе был?

- Святогор-то? А как же. Сам же слыхал, от него руна к Игнатке перешла.

- Да нет, я про батьку, про своего… про кровного.

Вздохнул Колояр – давно уж вопроса от Драгана ждал. А что отвечать – так и не надумал.

- Ты чего вспомнил-то о нем?

- Так… матушка… - сломался голос парнишкин, оборвался.

Колояр аж поворотился к нему поглядеть: ужель плачет? А Драган молодцом держался, слезу давил, хоть и кривился лицом.

Продышался, да и продолжил:

– Она ж из Глотовки была, как тетка Настасья, так? Вы ж без малого девятнадцать годков назад от князя в Глотовку отвалили, поздней весной на ляхов двинулись, по первым морозам воротались, ну, годик прибавить… вот и выходят мои шестнадцать с лишком годков.