Перунов Цвет

1.6

Темно было в дому, тихо. Токмо из ложницы девичьей слабый свет пробивался. Подивился Святогор, увидав, что на широкой лавке лежат обе его дочки: золотые локоны Галины разметались у края, а темная макушка Кахары к стене притулилась. А в изголовье Настасья сидит и обеих по волосам ласково поглаживает, да еще и воркует что-то!

- И ничего, что чернушка. Драган тоже, чай, не красавец писаный, прости Господи, токмо что не рябой. Годка три-четыре, и пойдешь за рыжего нашего, батька за тобой и приданого сколько-нибудь даст. Перед Галочкой тебя выдадим, ей-то наскоро жениха достойного не сыскать…

Хмыкнул про себя Святогор, но смолчал. Оно, может, и к лучшему, что Настасья Кахару мухрой чернушкой почитает, яриться меньше будет до поры. Подумалось, что не в чем ему жену упрекнуть. Свое дитя больше чужого любит, боится, что сестрица новоявленная отберет у родимой доченьки любовь отцовскую, или жениха завидного, или приданое богатое. А то, что женка эти годы с кем-то миловалась… Так и его уж столько лет могло в живых не быть. А Настасья здесь одна-одинешенька осталась, тяжелая, с парнишкой малолетним. И ведь не вытолкала Драгана взашей. Сыт паренек, одет, обут, при скакуне и при оружии. Колояр одарил? Мишка? Может, что-то от них, но не все же… Выстояла женка, детей подымала и хозяйство держала. Сильна Настасья. Не добра, но и не лютует понапрасну, не злее прочих. Шустра, озорна порой, горяча, горда, разумна. И красива, до сих пор… И чего ему, дурному, не хватало? С такой женкой токмо жить да не тужить!

Вскинула голову Настасья, приметила Святогора за порогом и тут же вскочила, словно смутилась ласкового тона и нежности, что обеим девочкам от нее перепали. Выскользнула к нему и молча повела мужа в горницу, где они некогда супружеское ложе делили. Подле двери замерла, кивнула, мол, вот, дале сам ступай, и хотела было утечь по-тихому, но Святогор ее удержал.

- Куда это ты?

- Так… постелила уж тебе, иди нето… и я пойду… в малой горенке переночую…

- Ты б еще в подклет* забилась. С каких пор у нас хозяйка не с мужем в ложнице ночует, а на узкой лавчонке ютится, где место нашлось?

Удивилась Настасья, не ожидала от мужа слов таких. А он не стал медлить-раздумывать, молча подхватил ее на руки и перенес через порог. Улыбнулся, услыхав, как она тихонечко ахнула, и почуяв, как в шею ему вцепилась – совсем как много лет назад, в тот день, когда они стали мужем и женой*. Столько годков минуло, а она высоты все так же боится.

Пригожая холопка Груня, шмыгнувшая из темного угла, увидала, что дверь в хозяйскую ложницу притворена неплотно. Остановилась, подумала маленько… Ежели у хозяев сладится, то и в дому хорошо будет, мирно. Авось, боярич Михаил дорогу сюда позабудет!.. Но как же сладится, коли Настасья с утреца, посреди дня да ввечеру поклоны перед иконой кладет, крестится, а муж ее о новом Боге и не помышляет?

Притворила Груня дверь в ложницу и побрела в подклет, где уж, кряхтя, укладывалась на лавке ее бабка, старая Измира, что молодухой еще малого Святогора нянькала.

- Чего смурная, девка?

- Думаю, баб Измира.

- Чегось? Ты мне это дело брось! – заворчала та, грузно поворачиваясь. – Ишь ты!

- Чего брось-то? – захлопала ресницами Груня.

- Того! На кой тебе, дуреха, думать? Ты гля, лоб наморщила, думает она! Эдак ты еще чуток подумаешь и вовек как старый боровик останешься! И кто на тя, морщелобую, позарится*? Вона, пущай мужики брови супят. Им-то, поди, рожу не впервой уродовать. Так что ты смотри мне! Не девкино это дело – думать!

- А девке что же?

- А девке – слухать да подмечать. Разуметь. И лицу не в убыток, и голове легче.

А и правда… Мудра бабка Измира, вестимо мудра! Столько-то лет землю топтать… да и гладкий лоб ей уж давненько как ни к чему, сама на печеное яблоко походит. Ей-то Груня все и обскажет, а там уж пущай она думает!

Бабка Измира попыхтела-попыхтела, а потом, наказав внучке укладываться и до утра из подклета носа не казать, тяжко поднялась на старческие, болящие ноги, закуталась в старый, но теплый плат, и поковыляла наверх…

***

Настасья уткнулась в мужнино плечо, пряча рваный вдох. Сей миг отчего-то казалось, что в дому и стен-то нет, что все их с мужем слышат, а может и видят. Чудное чувство… И ведь Настасья ни минуточки в своей жизни не стыдилась, ни с мужем, когда тот ее первый раз в ложницу внес, ни с Мишкой. А может, всё от того, что давненько домок такого-то не слышал…

- Отчего хоронишься, лада моя? – малое время спустя спросил Святогор, и так его сердце сильно и уверенно стучало под ее ладошкой, что почудилось Настасье: и правда, нечего сторожиться.

Но ответ все же дала.

- Тревожно… услышат, грех же…

- Ухи греть у порога – грех, но малый. Таким богов трудить не след, сам воздам сполна, кулаком по уху, - сказал шутейно Святогор, кося хитрым глазом в ворот сорочницы*. – А если про наш грех… зря мы с тобой муж и жена, что ли?

Не видел Святогор лица жены, но почуял, как напряглась она, сжалась вся, то ли испугавшись, то ли мысли утаивая, да неумело.

Сей миг принялся бы пытать Настасью, что и отчего, кабы кто-то в дверь не поскребся. Подивился Святогор: кого это принесло средь ночи? А может, что стоял этот полуночник под дверью, слушал да поджидал, когда притихнут супруги?

- Кто? – рыкнул хоробр пострашнее медведя.

- Святогорушка… Соколик наш, ужель удумал старуху пужать? Так чего мне пужаться-то, навь уж недалече, - в горницу, шамкая впалым ртом, протиснулась старая холопка.

- Измира? Зачем ты здесь?

- Да как же, соколик, свечечку принесла. Настасья Акимовна что ни день, вечор свечу малую туточки, у Чудотворца*, зажигает, молитвы единому Богу шепчет. Небось, прогорела уж…

- Прошлым вечером меняла, кубышка старая, - прошипела Настасья, рывком от мужа отстранясь и судорожно стянув рубаху на груди. Метнулся ее взгляд на полочку у восточной стены, там и стоял образ, который Святогор токмо сей миг приметил. Икона, да не такая, перед которой себя Мишка крестил. Та – большая, нарядная, чтоб все, кто из сеней ступит, сразу видали и богатство хозяйское, и веру. А эта хоть и малая да рядом с той, первой, неприметная, отчего-то виделась Святогору милее. Думалось, что этот образ видел, как крестится и поклоны кладет одна токмо Настасья, что слышал лик намалеванный все уговоры*, все страхи, все радости ее… Что смотрит жена на него так, словно не деревяшка расписная перед ней, а взор Перунов силой полыхает.