Перунов Цвет

1.7

В последнюю седмицу того лета…

- Дражка! Шило, что ль, у тебя в…

- Тетка Настасья, а Гневушка где? – не мог Драган на месте усидеть, вертелся, норовил вскочить да броситься вон из домка. Скоро уж отваливать, а он и не видал ее…

- Ишь ты! – фыркнула Настасья, от всей души хватая его за топорщащийся рыжий вихор и разворачивая к миске. – Неча тебе рядом с девкой вертеться, – и добавила уж тише. – Она и так никому не надобна, а опосля тебя...

- Мне! Мне надобна!

- Свататься заявишься – тогда и разговор будет, а теперь живо доел и пшел пожитки свои собирать. Чтоб к полудню духу твоего здеся не было!

- Но как же, я ж в Глотовку надолго, а проститься?

- С кем проститься, с Колояром? Так он к тебе не раз привалит. Да и Святогор, прости Господи…

- Тетка Настасья, но Гневушка…

- Ты все еще треплешься?! А ну живо ложку взял, сказала! А то еще брехать вздумаешь, что не кормила тетка тебя! Делать мне, брюхатой, больше нечего, токмо детину здоровенного с ложки кормить!

Примолк Драган. Вздохнул, наново о блесточке своей подумав. В разгар весны она первый раз перед ним сверкнула, и вот уж осень на пороге… А Гневушка так и не заговорила. Галке, кажись, пару слов в день кидает да батьке что-то бормочет. А ни с ним, ни с кем другим не перемолвится. Понимает, а молчит. Думал золотой, что сторожится она всех, чужой себя чувствует, что плохо ей среди них, оттого и поговорить ни с кем не желает. Жалел ее... и ждал, что поверит ему, что первому слово прошепчет, одно-единственное, коротенькое...

Но время шло, а блесточка молчала. Не отворачивалась, сидела вместе с ним и с Галкой, слушала его, даже не хмурилась, когда он, словно невзначай, касался девичьей руки или вороных струящихся прядей, которые она так неохотно в косу собирала... и молчала. До сего дня молчала, когда пришло время ему в Глотовку отъезжать!

Не мог он укатить, так и не услышав от неё ни словечка! Потому и позвал:

- Тетка Настасья! А ежели пацан народится, Драганом назовете?

- Иди ты…! – вспылила Настасья, уж не так споро поворачиваясь, как несколькими месяцами ранее, и привычно замахиваясь, чтоб подзатыльник балаболу отвесить.

А Драган того и ждал.

- Иду, тетка Настасья! Лечу! – вскочил из-за стола, да и припустил вон из домка.

Выпорхнул на крыльцо, искупался в солнечных лучах, сверкнул рыжей челкой и сам неведомо чему рассмеялся.

- Все лучишься, золотой, здрав будь, - послышалось от калитки. – Ить не пройдешь мимо тебя, всюду приметишь. И скачешь, верно бает Колояр, як коник необъезженный. Спешишь нето?

- Спешу, баб Варна. Сим днем в Глотовку отваливаю, с Гневушкой хочу напоследок повидаться.

- Экий бестолковый ты, Дражка, - цокнула языком старая соседушка. – Не на чернушку пришлую глаза пялить надобно, а Галинке подмигивать. Вот уж где невеста так невеста, все при ней: и род, и краса, и деньга. А ты!

- А мне, баб Варна, Гневушка мила. Сыскать б ее…

- Так чего ее искать? Я сама видала, как Святогор малое время назад ее за загривок ухватил и, вона, в баньку уволок, за ним Грунька с розгами шмыгнула. Никак, пороть будет бесстыжую. Ходит тут в портах, ноги напоказ выставляет, космами трясет…

А Драган дальше не слушал, рванул в баню, словно пожар там занялся. Ввалился шумно и сразу же на Святогора налетел, на руке могучей повис.

- Батька! – вопил, как резанный, и дивился, что со двора ни одного крика не расслышал.

Сердце парнишкино зашлось, когда увидел тонкую смуглую спину, трижды кровью расчерченную. Будто не розгой прошлись, а ножом полоснули… А блесточка лежала на лавке тихо, словно спала, лишь на его голос голову повернула.

- Отлезь! – гаркнул на него Святогор, но тот токмо сильнее вцепился в руку, что розгу сжимала.

- За что, батька?!

- Чего орешь? А ну пшел! За дело я ее.

- Какое дело, батька?

- За дурное, - впервые Драган видел батьку таким злым. – Я ей ясно сказывал: увижу, что варит что-то, хоть яд, хоть лекарство, хоть зелье приворотное – руки отобью и шкуру спущу так, что вовек не забудет. Хватило мне дурмана от ее мамки, никому не пожелаю: три года насилу из шатра выползал, ноги у меня почти отнялись. Хорошо хоть домыслил, что к чему, пить перестал. Видят боги, удавил бы змею, кабы не дочка. Токмо ради нее остался, да и думал, что не ждет никто здесь... А теперь, вот, и малая взялась за отравы!

Драган слушал и не верил: ужель блесточка яды варить умеет? А и правда, говорил же дядька Колояр, что у сармат все стрелы да ножи отравленные. А мама Гневушки… неужто зельем батьку при себе держала, хоть и от смерти спасла? А Гневушка такое наварить может, чтоб на ноги не встать?!

- Слово мое было таково: покуда ее родичей-сармат не разыщу и не ушлю ее к своим, чтоб не смела никаких трав в руки брать! Теперь пущай получает!

- Батька! Батька, Гневушка больше не будет! – Драган и не думал его запястье отпускать. – Не надо ее к родичам, батька! Я свататься приеду! И с собой увезу! В Глотовку! Хоть с ядами, хоть без!

- Совсем дурной ты, малой? – нахмурился Святогор и даже руку опустил. – Как жить будете, коли она даже поневу надевать не желает и растрепухой ходит, аки ведьма?!

- Я буду…

Поначалу Драган и не понял, откуда голос. Тихий, хриплый, низкий, надломленный, словно сорванный некогда. И тут ручка, узенькая, но сильная, схватила его за плечо. Обернулся: блесточка рядом с ним встала. Рубахой прикрывается, говорит едва-едва, а сама с него глаз не сводит, странным огнем изнутри полыхающих:

- Я буду… в поневе… и с косой… с ним.

От слов ее, отрывистых, несвязных, Драган чуток ополоумел и полез бы целоваться, кабы не батька.

- С чего бы? – сощурился Святогор, глянул на дочь с подозрением.

- Остаться хочу. И за него хочу.

- Гневушка! – не утерпел все же Драган, схватил ее в охапку и к губам на миг прижался. – Да я… да я все, что хочешь, для тебя! Дождись токмо… Хоть звезду с неба!