Перунов Цвет

2.1

Почти три года спустя…

Глотовка

Солнышко припекало, словно не весна явь собой одарила, а лето красное уж давно хозяйствовало. Развезлись, размылись дороги, снег одним днём сошел, токмо прогалины чернели истоптанной льдистой кашей. Постоит еще погодка – и отваливать в Терешкино можно…

- Хей, залетка! Чего один-одинёшенек на обочине стал, на что глазеешь?

Драган чуток не подскочил, услыхав голос боярина Игоря. Вот потеха была бы, если б он вздрогнул и вместо того, чтоб дружка покрывать, сам бы выдал его, - батька у Ярополка все подмечает, а людей, особливо юнцов, насквозь видит.

- Чего всполошился-то? – и сейчас не подвел воеводу глаз сметливый. – Здрав будь, говорю, - дождавшись молчаливого кивка, продолжил. – Чегой-то ты сей день не разговорчив? Ай, на уме что-то? Говори, чай, не чужие, - и улыбнулся по-отечески. И то верно, не родич Драган, а все одно прижился, словно с малых лет с Ярополком рос.

- Да чего там говорить-то, дядька Игорь? О невесте вспоминал, - все же выдавил из себя золотой. Вроде и язык подвешенный, а врать бывалому мужу, прямо в его строгие глаза глядучи, было ой как непросто.

- Помню-помню, сказывал ты о ней… И что ж, за столько лет не позабыл? - недовольство послышалось в вопросе боярина. – Что тебе в той сарматке, Драган? Красива? Да, слыхал я о том, но средь наших девок краше найдется. Говорят, она ни с кем словом не перебросится, сторонится всех, окромя сестры. Да и обычаи сарматские блюдет: на мечах бьется, ножи мечет и дротики, верхами в портах скачет. К чему она тебе такая?

- Люба, дядька Игорь, - Драган лишь плечами пожал.

- Как знаешь, - вздохнул воевода. – Так чего встал у дороги и что опричь городца забыл?

«Ложок* сторожу, и сынка твоего с чужой женкой в нем,» - подумал Драган, а вслух отвечал:

- Так я от Велеоки шёл: кашель грудь рвал, за настойкой мотался.

- А я к ней как раз, - хмыкнул в сивый ус воевода. – А что же, в кои-то веки Ярополк не с тобой?

- К чему, дядька Игорь? Чтоб лихоманка с меня на него перекинулась? Он на дальней заимке меня ждет, на ловы* мы собирались, как болезнь меня отпустит.

- Ну, не хворай, залетка. А о сарматке ты все ж подумай. Дай Бог, Святогор дурь из дочери выбил, а коли нет? Слыхал, каковы нравы у них: ни одна сарматка не выйдет замуж до того, пока не прольет своей рукой кровь и не отнимет жизнь у врага. Вона где дикость! А мечу она поклоняется, с этим что делать? А детей она каких народит, дочек чему научит?

- А у нас мальчишки одни будут, - рассмеялся Драган и, тряхнув рыжей копной, понесся в сторону Глотовки.

Игорь поглядел в спину золотому, невольно следом за ним улыбнувшись, и уж в который раз подумал, что похож на кого-то Драган… Видал воевода уже и копну буйную, золотом на солнце слепящую, и очи чернючие-хитрючие, и улыбку лучистую. Давно было, вот и запамятовал. Батьку Драгана, должно, видал… Из ратников, не инако, с кем Игорь еще мог знаться? А малец-то сирота… Может, с того воевода и приветил его, да и Ярополк, слава Богу, не в одиночку теперь шарахается.

Припомнив о сыне, наново нахмурился Игорь и побрел к Велеоке. Мысли тяжелые разум мутили, сердце тревожили. А к кому с такой-то бедой, с Перуновой напастью, пойти?! Токмо к внучке волхвицы.

Раскрасавица-ведунья, чей домок примостился в рощице недалече от Глотовки, каждую седмицу ходила в церквушку, целовала образа и молитвы шептала. Крещена была Ольгой, но кликали ее все одно Велеокой. В былые времена старик Бекич порой ворчал на сына, что тот «ведьму Вельку» и ее волшбу богопротивную покрывает, а через это одни токмо несчастья выйдут… а у Игоря сердце заходилось всякий раз, когда лесную деву видел. Знал боярин, что, кабы Ксюшу не встретил и не полюбил, за Веленькой-Оленькой бегал бы. Да что бегал бы! В жены бы взял, не посмотрел, что на десять годков его младше*. В ратники бы подался, коли б батька не принял! Такая она была… не такая, как прочие. Точно ангел небесный! Ведь любила Игоря, посматривала порой, говорила нежно, но чтоб по-девичьи поманить – никогда. А сколько раз Велеока Ксюшу врачевала, когда та от родов оправиться не могла? А их с Игорем детишек? А самого Игоря, в сечах изрубленного?.. А уж волхует Велеока али нет, воеводе что тогда, что сейчас было едино. Живы и славно, да и не делала Оленька никогда никому зла.

Жалко Игорю ее было. Одна живет, по нему томится, на других мужиков и не глянет. Да с ее красой токмо с молодцами любиться, каждую ночку с новым, а она? А она – и не девка, и не вдовица. Отказался жених от Оленьки в день после свадьбы, позором покрыл, мол, нечестна была невеста с ним, девства лишилась до срока. Слыхал Игорь, что и опосля того случая к Велеоке сватались, но она всем от ворот поворот давала. А уж тех, кто хоть разок, да звал ее ночку вместе провести (чем грешили все вдовицы), и вовсе не счесть, половина Глотовки! Так Оленька ни с одним не пошла! Игорь даже пристраивал Драгана у лесной ведуньи жить, чаял, что растает Велеока от речей и улыбок золотого, ан нет, не проняло. Токмо смотрит на него, воеводу, печально и светло, будто судьбу свою незавидную ведает, да домой к женке любого гонит, а на посулы и признания юнцов усмехается.

Вынырнул домок из-под разлапистых елей внезапно, не знаешь, что притаился там, - мимо пройдешь. Во дворе и хозяйка нашлась. Стоит, боком к нему поворотясь, все так же статна и стройна, а на груди рубаха тянется… Зажмурился Игорь, прогоняя наваждение, и в который раз у Бога вопросил, как ж с таким богатством, округлым, налитым, одной на холодной лавке спокойно почивать?!

- А ты сызнова волю пытаешь, Игорь Федотыч? Здрав будь.

Поворотилась Велеока, но улыбкой, как обычно, не одарила. Разобрал воевода в ее глазах не то страх, не то волнение. На светлом лике ни следа спокойствия, в глазах ни смешинки, даже губы сжаты как-то боязливо.

- И ты здрава будь, Ольга. Я, вот, со своей бедой. За советом к тебе притек, а ты, гляжу, сама смотришь тревожно. Случилось что?