Перунов Цвет

2.6

- А я грю, купчик!

- Да какой купчик, босой да в портах и рубахе нательной?

- Да на руки гляньте. Знамо дело, мечом мозоли натер. Ратник!

- Ты гля, а рубаха-то белёная, добротная, такую и воеводе не грех натянуть.

- Да купчик, купчик! Зуб даю!

«Вот сей миг и отдашь зуб свой, с челюстью выплюнешь!» - недовольно заворочались мысли в голове Ярополка. Голову словно тисками сдавило, а стоило веки чуток приподнять, как перед глазами муть разливалась. Голоса над ним звучали противные, хриплые и гаркающие, будто стая воронов слетелась и кружит, кружит, перекаркивается…

- Купчик, как есть купчик. У такого схрон должен быть такой, что э-ге-гей…

- Всяко не бедняк! А хорошо мы ближе к Глотовке привалили, такой куш сам в руки приплыл. Эх, надо было разделиться, чтоб одни рванули за теми двумя, что по той стороне реки скакали, а другие – за этим. А так на одного этого навалились…

- Да кто ж знал, что его, конного, гром шарахнет и голыми руками возьмем?

Многоголосье било по ушам, не давало обмануться: к татям угодил, да не к паре-тройке отщепенцев, а к банде целой. Спину голая земля холодила, в затылок корень древесный упирался, а запястья с локтями веревка натирала… А если б и не натирала, не было у Ярополка сил не то что встать, повернуться. Влажная свежесть по коже мурашками пробежала, - знать, река недалече. Слабость давила, боль по телу гуляла, не встряхнуться, не очнуться…

- Чего это у него? – руку схватили липкие, подрагивающие пальцы, а в нос ударил стойкий запах перегара. - Ужели оберег Перуна-Батюшки?

- А ну-тка шорохни его, Косой, хорош траву тушей давить! Пущай отдает, что отдать могет, да в навь ступает! Не смилостивился над ним Перун, и мы не станем. Такой еще вырвется, да и передавит всех, как кутят.

«Передавлю… коли встану…» - уразумел боярич, что не простые разбойные люди полонили его, а дикари-язычники, те, о ком говорят «креста на них нет!» К таким попадешь – живым не выйдешь…*

Тяжелые шаги приблизились к Ярополку, скорую гибель суля… И тут где-то вдалеке гром раскатился, а следом сумеречную свежесть прорезал звонкий смех, словно колокольчик серебряный свой голосок явил. И тут Ярополк почуял, как отпускает его дурнота, точно волшба прогнала. Приоткрылись глаза широко, тут же десяток татей насчитали, но те уж на него не смотрели…

- Баба! – завыл один разбойник, тыча пальцем перед собой, на блестящую в неверном лунном свете речную гладь.

Ярополк туда же повернулся, всмотрелся в темноту, где вдалеке едва-едва серел в предчувствии восхода туман над рекой. Сперва он и не разобрал ничего толком, а потом совсем рядом с берегом показалась... она.

Из воды медленно поднималась девушка, с настолько бледной кожей, что та, казалось, зеркалом отражает свет бледнеющей луны. Тонкие длинные руки взметнулись, подняв рой брызг и окропив тех, кто подступил к самой кромке воды. Отяжелевшие и почерневшие от влаги волосы струились до пояса, укрывая стройное гибкое тело от жадных мужских взглядов куда лучше, чем промокшая насквозь сорочница… И испугаться бы ей толпы лиходеев, но она снова залилась звонким смехом, что, казалось, не просто звенел, а эхом в ушах отдавался, в самую душу разил!.. Или это у него, Ярополка, в голове все еще мутится?

- Ба…ик…ба! – взвизгнул все тот же мерзкий голос сквозь пьяную икоту.

- Баба! – подхватили разбойника не более трезвые товарищи и все, как один, потянулись к воде.

А речную деву страх не берет! Напротив, все смех свой разливает, плечами игриво поводит, разве что глазами бесстыжими на них не сверкает, и то лишь потому, что волосы лицо почти полностью скрывают, токмо нос торчит да губы немного виднеются. Да не просто губы, малина всамделишна!.. Ярополк так засмотрелся на это диво дивное, что, не будь ноги связаны да не звени до сих пор голова, видит Бог, вскочил бы сей миг и ринулся к ней вместе со всей разбойничьей шайкой. Боярич и не заметил, как все они один за другим бросались в реку и, неуклюже замолотив руками и ногами по воде, устремлялись за ней. А она резво уплывала, все так же заразительно хохоча…

Сердце не успело два десятка ударов отсчитать, как переливчатый смех стали разрывать вопли ужаса и предсмертные хрипы: разбойники бились из последних сил, но все как один неминуемо шли ко дну. И тогда Ярополк припомнил, что батька наказывал ему спьяну никогда в холодную воду не лезть, мол, речные духи не выносят пьянчуг и утягивают их с собой на глубину*. Воеводов сын тогда только ухмылялся. Ну какие речные духи, прости Господи? И вот он собственными глазами видел, как река пожирает перебравших бражки разбойников…

Сгинули все до единого, но та, что увела их на верную смерть, углядела Ярополка на берегу и медленно поплыла навстречу. «Утянуть с собой хочет,» - вспыхнула мысль… и сил противиться ей не было. Не было воли, чтоб отворотиться от нее и не ждать, когда же она вся перед ним предстанет… Разумом он, что ли, ослаб, верной гибели желает?! Ослаб, видать, раз так и ел ее глазами и руку, на которой Перунов Цвет примостился, до хруста в кулак сжимал, тепло, от оберега струящееся, в ладони удерживал.

Она подошла медленно, без опаски, но волос не прибрала, лица не открыла… Сторожится? Может, знакомица это его? Да нет, такого тонкого стана, точно осинка, боярич ни у одной знакомой девки не видал… Присела рядом и приложила ледяную руку к его лбу, что раскаленным камнем разгорелся под девичьей ладошкой. Озноб пробирал Ярополка до самых костей, как раньше-то не заметил?! Волшба, знамо дело…

- Горишь, - прошептала дева. – Душу отпустить можешь.

- А ты что, себе прибрать ее надумала, - бросил боярич, пытаясь заглянуть под влажные длинные локоны, но рассмотрел только нежный подбородок да точеную белую шею. И тут же выпалил, сам себя не помня. – Так забирай, хоть на дно морское!

- Не след душой разбрасываться. Себе оставь, молодец… кому сам захочешь, тому и отдашь. Вот, возьми, чтоб ныне и впредь здрав был.

Ярополк не понял, как у нее в руке появилась фибула: может, отстегнула от неприметного места на боку сорочницы, а может и наворожила. Приколола к его рубахе ровнехонько напротив сердца, тут Ярополк и разглядел, что вещица непроста.