Перунов Цвет

3.3

Дорогие читатели!

Автор просит прощение за свое столь долгое отсутствие - сессия была неумолима, и благодарен тем, кто не бросил историю и дождался продолжения)) сюжет пока не развернулся, к кульминации еще не подошли, поэтому забывать, мне кажется, особо нечего, но если у Вас будут какие-то вопросы о прошлом и настоящем наших героев, я с удовольствием отвечу)

Разбудил Колояра знакомый звонкий смех. Поморщился спросонья - ярка* хохочет, сразу слыхать. Бабам мужним, горем и хлопотами нахлебавшимся, не до веселья, им бы мужа похмелить, детишек накормить и до заката по хозяйству горбатиться. А девкам все нипочем!

Впрочем, лениво приоткрыв один глаз, Колояр углядел, что рассвет едва занимается, а в такую рань в его тихую заводь токмо двух дурёх принести могло…

— Гневушка, ну что ты там! Идём! Идём же! — звонким колокольчиком зазвенел голос Галинки, а следом и она сама выпорхнула к самому берегу, не оборачиваясь и не видя притаившегося под ивой Колояра.

А тот поспешно подобрался и затаился, зная, что, хоть старшая Святогорова дочурка ничегошеньки опричь себя не видит, сестрица ее волчьим нюхом чужого за версту почует. Хранил Перун-Батюшка Колояра и от взглядов, и от мечей вражьих, но он лишний раз на Воеводу Небесного не надеялся, сам берегся. Вот и сей миг залёг, выжидая и дыша вполсилы.

Лицом Галина была мила, косами золота, улыбкой сверкала, смехом в самое сердце разила… но все ж не красива. Уж как вздыхала, как печалилась Настасья, дивилась, с чего бы дочке стать такую иметь, не в кого же... а поделать ничего не могла. Худа была Галка, аки рыбешка сушеная, аж ребра наружу торчат, низкоросла, Святогору едва ли до плеча макушкой доставала, грудь как была девчачьей, под рубахой почти не видной, так и не выросла. Недоволен был Колояр всякий раз, на Галинку глядучи: с одной стороны, хорошо, что не жар-птица, таращатся меньше, а с другой… а с другой, ярка хохотала во все горло, голосила на всю округу, речи держала громкие и прямые, один в один как батька родной. Да и замечали языкастые соседушки за досужими разговорами, что поступь у Галки плавная, словно у легкой лодочки на речном потоке, что плечики ее хрупкие всегда расправлены, а голову она несет и вовсе как царевна всамделешняя… нет-нет, да и брякнет кто, что стать у Галины не по отцу и не по матери, а самая что ни на есть боярская… Колояр от речей таких чуток не вздрагивал, а Мишке все по боку, знай себе гогочет, подарочки старшей дочке Святогоровой надаривает, ну и младшей, для отводу глаз.

Помяни чертовку: вслед за Галкой к реке вышла чумазая сестрица, словно бесовка рядом с дитем ангела встала. На много верст окрест гудела молва о жгучей смуглокожей красавице-сарматке, поговаривали даже, что ее при рождении нечистый поцеловал, чтоб она одним своим взглядом бесовским мужиков на грех подбивала. “Ну, мужики и без бесовских очей сами себя на грех подобьют и рады будут, да и в лицо навряд ли заглянут, тут и без того есть, на что полюбоваться и за что подержаться, — думал Колояр. — Однако ж глазюки у шельмы чернокудрой и правда не просты. Вроде Святогоровы, серые… а смотрят, как мамкины”. Одну короткую минуту он видел сарматскую вожачку, перед тем как выхватить свой засапожник и в горло ей вогнать, но взгляд ее, ненавистью кипящий, и оскал дикий навек запомнил.

— Гневушка, чего ты там?! Водица чудо как хороша! Поди ко мне!

Смуглянка лишь головой качнула и, присев на траву и вытащив из-за пояса свой сарматский узорчатый нож, принялась играть им: подбросит и в воздухе поймает, через плечо вверх подкинет и другой рукой снова не глядя схватит.

Гневушка… Смешно! Смешно и глупо было Святогору надеяться, что имя другое даст и дочка из волчонка овечкой обернется! Звереныш — он и глухом лесу, и в теплом хлеву звереныш. Да и когти с клыками друг дочке вырывать не стал: учил ее, как прежде, на мечах и на ножах махаться, из лука стрелять и дротики метать, порой они вдвоем верхами на ловы отъезжали. Да чего уж там, сарматка по своему двору простоволосая, в портках и рубахе с расшнурованным воротом шлялась! А порой и вовсе у всех на глазах вгоняла меч в землю, становилась перед ним на колени, склоняла голову и беззвучно что-то шептала*. Добро бы язычницей обыкновенной была, так нет же, надо ей своей железяке поклонится!

Могет быть, подняли бы хай терешкинцы, особливо бабы, но Святогор придумал, как дочь прикрыть: отдал ей свой наруч-ратиборец и наказал на виду носить. Вздохнули радостно мамки-няньки: с ратиборцем — значит, уж не девка, не невеста. С ратиборцем — воин. Перун сил в бою пошлет, волю железную и смелость недюжую, но коли такое баба напялит, ей токмо с врагами сечься и останется: ни парнишку завлечь, ни детишек народить, ни в дому хозяйкой быть. Настасья, знамо дело, верещать было начала, что им с такой обузой, мечом подпоясанной, делать?! А Святогор отвечал просто: не из того теста Гневушка слеплена, чтоб вечерами с подруньками ворковать, на парней глазами хлопать и в укромных местах тайком целоваться, куда уж тут замуж, дом, дети? Ей бы на коня вскочить да мчаться по степи, чтоб ветер в лицо, чтоб в одной руке лук, в другой - стрела, а впереди - добыча. Что ей до подарочков, которые мальчишки девчатам носят, и до слов красивых? Драган ей все о звездах да о чувствах… а Святогор так разумел: ежели б Драган в соседнем дворе петуха отловил и у Гневаны на глазах ему одним махом голову свернул или, скажем, поросенку при ней же сердце вырезал и подарил, толку б больше было. Не раз говорил друг, что надо бы Гневане среди своих жить, даже родичей ее разыскал: дед ее, оказалось, жив-здоров по сей день и с младшими сыновьями по южным краям ходит… Но все тянул Святогор, жалко ему было с дочкой расставаться, да и Галка к ней прикипела, и сама Гневушка вроде как уезжать не хотела, Драгана дожидалась…

Мысли о каурке ледяной волной окатили, отрезвили и погнали прочь дурную жалость. “Пущай отваливает! Хоть к деду, хоть к бабке, хоть к своей, хоть к чертовой! А мой засапожник Святогор пусть сам у своей дитятки ищет и отнимает, може, поймет, что не любящую доченьку-Гневушку прижил, а звероватую чужачку-Кахару на груди пригрел!” — так думал Колояр, скрываясь за густыми ивовыми косами и по нехоженой тропке поспешил в Терешкино. Да так торопился, что собственного имени, в милой девичьей болтовне о чудной любви и нежданно-негаданно вспыхнувшей страсти, не расслышал...